Мандельштам

Я просто не могу ответить на вопрос: почему Сталину нравится мое творчество? Мандельштама не печатают, а у меня просматривают старые блокноты и тетрадки в надежде отыскать что-нибудь неопубликованное, и тут же тащат в типографию. Я этого не понимаю. Чем я ему приглянулся? Мне остается только гадать, читал ли он что-нибудь, мною написанное? А если читал, что понял? И знаете, что раздражает больше всего? Теперь, когда моя работа получила его высочайшее одобрение, я не могу писать. Словно гигантский черный паук поселился у меня в голове и перекрыл дорожку к тому месту, откуда выходят слова.

Этого вполне достаточно, чтобы свести человека с ума.

МАНДЕЛЬШТАМ. Безумие может пойти на пользу твоему писательству.

НАДЕЖДА. И самоубийство. Самоубийство всегда увеличивает тиражи. Но мне больше нравится светлая сторона. Может, нам не придется накладывать на себя руки, потому что рано или поздно они придут, чтобы убить нас.

МАНДЕЛЬШТАМ. Надежда – неисправимая оптимистка. Она всегда находит возможность упомянуть самоубийство в наших разговорах, чтобы я наконец-то понял намек.

Самоубийством она одержима точно так же, как ты – Сталиным.

НАДЕЖДА. Я думаю, это оружие, которым можно будет воспользоваться, если ничто другое не поможет, чтобы лишить их удовольствия убить нас. Я бы предпочла умереть вместе, а не по одиночке. А ты – нет?

МАНДЕЛЬШТАМ. Если на то пошло, я бы предпочел перенестись сейчас во Францию.

НАДЕЖДА. У тебя был шанс уехать во Францию, но ты по своей глупости предпочел остаться.

И теперь посмотри на нас. Сидим здесь, пьем чай и планируем свое самоубийство.

МАНДЕЛЬШТАМ. Если мы покончим с собой, это может напугать их до такой степени, что они начнут лучше относиться к некоторым писателям. Я не готов брать на себя такую ответственность.

ПАСТЕРНАК. Может, прекратите? Я не хочу сидеть и слушать, как вы спокойно обсуждаете собственные самоубийства.

МАНДЕЛЬШТАМ. Думаю, Борису обидно, что его не хотят брать в компанию.

НАДЕЖДА. Так мы можем уйти и втроем.

Борис – первый.

ПАСТЕРНАК. Шутить тут не о чем.

МАНДЕЛЬШТАМ. Поэтому мы и шутим об этом.

ПАСТЕРНАК. Но вы не шутите.

НАДЕЖДА. Я – нет. Насчет Мандельштама не знаю. Ты шутишь, Осип?

МАНДЕЛЬШТАМ. Не знаю. Почему бы нам не позвонить Сталину и не спросить, шучу ли я? Товарищ Сталин знает все. Но прелесть в том, что нам не обязательно звонить Сталину, чтобы пообщаться с ним. Достаточно ясно и отчетливо говорить в цветочный горшок.