Белые одежды

Фигура у него была довольно статная, но с чрезмерным прогибом в талии – прогиб этот повторял линию тяжелого отвислого живота. Бородач за чем-то с интересом следил.

– Иннокентий! – крикнул Федор Иванович. Он узнал местного поэта Кондакова.

Поэт показал счастливую, похожую на подсолнух рожу.

– Ты? Какими судьбами к нам?

И они пошли вместе по аллее, оживленно и громко беседуя. Федор Иванович вскоре заметил, что громкая речь поэта – притворство, что их разговор совсем Кондакова не интересует, что он взволнован чем-то.

Потом поэт сделал рукой знак: «Минуточку!» – и, заработав локтями, виляя, ускорил шаг. Вот, в чем дело – впереди шла молодая женщина. Поэт что-то негромко сказал ей. Она не ответила. Он ускорил шаг и еще что-то сказал. Она ответила с небрежным полуповоротом головы. Поэт догнал ее и забежал с одной стороны и с другой. Бедняжка споткнулась, он тут же поддержал ее под локоток. Быстро переменил шаг и засеменил с нею в ногу, отставив зад. В конце аллеи женщина остановилась и долго говорила ему что-то педагогическое. Потом пошла дальше, а он остался стоять, поникший, – правда, ненадолго. Ликующий подсолнух его физиономии опять развернулся навстречу Федору Ивановичу.

– На охоту вышел? – спросил тот.

– Как ты догадался? – поэт показал все свои кукурузные зубы.

– Так у тебя же, наверно, есть…

– Про запас. Природа не терпит остановок. Послушай, как тебе понравится это, – он замычал, вспоминая какие-то строки, и, загоревшись, стал декламировать, успевая поглядывать и по сторонам:

Вот какой я – патлатый,

Синь в глазах да вода,

На рубахе заплаты,

Но зато – борода!

Пусть не вышел в герои

В малом деле своем, —

Душу тонко настрою,

Как радист на прием.

И ворвется в сознанье,

И навек покорит

Шум и звон созиданья,

Обновления ритм.

Басом тянут заводы

Новый утренний гимн,

Великаны выходят

Из рабочих глубин.

Все серьезны и строги

И известно про них,

Что в фундамент эпохи

Ими вложен гранит.

А в полях, где сторицей

Возвращается вклад,

Где ветвистой пшеницы

Наливается злак,

Та же слышится поступь,

Тот же шаг узнаю,

И огнем беспокойство

Входит в душу мою:

Где же мой чудо-молот?

Где алмазный мой плуг,

Чтобы слава, как сполох,

Разлетелась вокруг?

И, задумавшись остро,

Думой лоб бороздя,

Выплываю на остров,

Слышу голос вождя.