Процесс

– Но как же я могу быть арестован, да еще и таким вот образом?

– Только не начинайте опять, – сказал надзиратель, обмакнув намазанный маслом ломтик хлеба в баночку с медом. – На такие вопросы мы не отвечаем.

– Придется отвечать, – сказал К. – Вот мои документы, а теперь покажите мне ваши, и первым делом ордер на арест.

– Господи ты боже мой, – сказал надзиратель. – Что ж вам, невдомек, в каком вы положении? Да еще понапрасну на нас огрызаетесь, а ведь ближе, чем мы, у вас сейчас никого на свете нет!

– Так и есть, уж поверьте, – сказал Франц и не стал подносить ко рту чашку кофе, которую держал в руке, а вместо этого посмотрел на К.

долгим и, видимо, многозначительным взглядом, смысл которого остался К. непонятен. Сам того не желая, К. ввязался в обмен красноречивыми взглядами с Францем, но все-таки сразу протянул бумаги:

– Вот мои документы.

– Нам-то что до них? – воскликнул высокий надзиратель. – Напрашиваетесь на неприятности, совсем как ребенок. Чего вы добиваетесь? Думаете, ваш треклятый многомесячный процесс тут же и закончится, если вы устроите с нами, надзирателями, дискуссию об удостоверениях и ордерах на арест? Мы мелкие служащие, в удостоверениях разбираемся плохо, а по вашему делу только и должны десять часов в день приглядывать за вами да получать за это жалованье.

Вот с нас и весь спрос – с чего вы взяли, что важные чины, наши начальники, станут с нами обсуждать причины ареста и личность арестованного? Ошибки тут быть не может. Наше учреждение, насколько я знаю – а знаю я только самый нижний уровень, – не ищет виноватых среди населения, а, как сказано в законе, вина притягивает его внимание и тогда оно высылает надзирателей. Таков закон. Где же тут может быть ошибка?

– Я такого закона не знаю! – сказал К.

– Тем хуже для вас, – сказал надзиратель.

– Он существует только у вас в голове, – сказал К.

Ему хотелось найти способ проникнуть в мысли надзирателя и как-нибудь вывернуть их в свою пользу или хотя бы освоиться с их ходом. Но надзиратель лишь равнодушно произнес:

– На своей шкуре испытаете.

Тут вмешался Франц:

– Смотри-ка, Виллем, он сознается, что закона не знает, и тут же заявляет, что невиновен.

– Ты совершенно прав, да только попробуй ему втолковать, – сказал второй надзиратель.

К. больше не отвечал; нельзя же, думал он, чтобы эти нижние чины – ведь они сами говорят, что ниже некуда, – сбили меня с толку своей болтовней. Они ведь и правда рассуждают о том, чего не понимают.