Жена

 – Но я вижу, мы вас разбудили, – продолжил Халонен, – не стану вас больше задерживать, спите дальше. Сегодня с вами свяжется наш младший секретарь. – Халонен наверняка знал, что после звонка из комитета никто уже спать не ложится.

Мы попрощались, как старые друзья, и, когда повесили трубки, я бросилась в спальню и прыгнула на кровать рядом с Джо.

– О боже, это все-таки произошло, – сказала я. – Ты был прав. Ты был прав! Я, кажется, сейчас в обморок упаду или меня стошнит.

– До конца сомневался, окажусь ли прав, – Джо прильнул ко мне.

 – Это начало новой эры, Джоан.

– Да, эры, когда ты станешь невыносимым, – ответила я.

Он проигнорировал мои слова и ничего не ответил.

– Что мне делать? – наконец спросил он.

– В каком смысле – что тебе делать?

– Что мне сейчас делать? – повторил он растерянно, как ребенок.

– Позвони Льву, – сказала я. – Он расскажет, что он делал. Посоветует, как себя вести, по каждому пункту. По шагам распишет. Но, думаю, тебе надо вести себя, как обычно.

Ты же уже получал премии; это то же самое, только премия более престижная.

– Спасибо, Джоан, – тихо сказал он.

– Нет, не надо. Не начинай. Я не вынесу.

– Но надо же что-то сказать, – возразил он.

– Ничего нового ты не скажешь. И прошу, что бы ни случилось, не благодари меня, когда выйдешь на сцену большого зала в Хельсинки или где там состоится эта церемония.

– Но я должен, – сказал он, – все так делают.

– Не хочу быть многострадальной женой, – резко ответила я.

 – Ты же это понимаешь? Джо, ну представь, как бы ты себя почувствовал на моем месте.

– А мы можем потом об этом поговорить? – спросил он.

– Да, – ответила я, – наверно.

Он крепко поцеловал меня в губы; после сна во рту у обоих было кисло. А потом он повел себя очень странно: медленно поднялся и встал на кровать, пошатываясь, выпрямился и, возвышаясь над спальней, оглядел ее с нового угла. Угол чуть изменился, но комната по-прежнему казалась обычной. Джо Каслман знал, что он особенный, но не настолько особенный, чтобы избежать быта.

Быт окружал его со всех сторон, и так было всегда. Но теперь он мог уделять ему меньше внимания; мог разрешить себе существовать в другом мире, в параллельном измерении, где лауреаты крупных премий возлежали в шезлонгах, лакомились фигами в солнечных лучах и не думали ни о чем, кроме себя самих. Однако этому порыву нужно было воспротивиться; нельзя было позволить себе почивать на лаврах.