Жизнь Клима Самгина

Иногда она вдруг начинала петь густым голосом, в нос и тоже злобно. Слова ее песен были странно изломаны, связь их непонятна, и от этого воющего пения в комнате становилось еще сумрачней, неуютней. Дети, забившись на диван, слушали молча и покорно, но Лидия шептала виновато:

– Она может лучше, но сегодня не в голосе.

И спрашивала, очень ласково:

– Ты сегодня не в голосе, мама?

Ответ матери был неясен, ворчлив.

– Вот видите, – говорила Лидия, – она не в голосе.

Клим думал, что, если эта женщина выздоровеет, она сделает что-нибудь страшное, но доктор Сомов успокоил его.

Он спросил доктора:

– Глафира Исаевна скоро встанет?

– Вместе со всеми, в день страшного суда, – лениво ответил Сомов.

Когда доктор говорил что-нибудь плохое, мрачное, – Клим верил ему.

Если дети слишком шумели и топали, снизу, от Самгиных, поднимался Варавка-отец и кричал, стоя в двери:

– Тише, волки! Жить нельзя. Вера Петровна боится, что вы проломите потолок.

– На абордаж! – командовал Борис, и все бросались на его отца, влезали на спину, на плечи, на шею его.

– Приросли? – спрашивал он.

– Готово.

Варавка требовал с детей честное слово, что они не станут щекотать его, и затем начинал бегать рысью вокруг стола, топая так, что звенела посуда в буфете и жалобно звякали хрустальные подвески лампы.

– Уничтожай его! – кричал Борис, и начинался любимейший момент игры: Варавку щекотали, он выл, взвизгивал, хохотал, его маленькие, острые глазки испуганно выкатывались, отрывая от себя детей одного за другим, он бросал их на диван, а они, снова наскакивая на него, тыкали пальцами ему в ребра, под колени.

Клим никогда не участвовал в этой грубой и опасной игре, он стоял в стороне, смеялся и слышал густые крики Глафиры:

– Так его, так!

– Сдаюсь, – выл Варавка и валился на диван, давя своих врагов. С него брали выкуп пирожными, конфектами, Лида причесывала его растрепанные волосы, бороду, помуслив палец свой, приглаживала мохнатые брови отца, а он, исхохотавшийся до изнеможения, смешно отдувался, отирал платком потное лицо и жалобно упрекал:

– Нет, вы нечестные люди…

Затем он шел в комнату жены.

Она, искривив губы, шипела встречу ему, ее черные глаза, сердито расширяясь, становились глубже, страшней; Варавка говорил нехотя и негромко:

– Что? Ну, это выдумки. Перестань. Ладно. Я не старик.

Словечко «выдумки» было очень понятно Климу и обостряло его неприязнь к больной женщине. Да, она, конечно, выдумывает что-то злое.