На заработках. Роман из жизни чернорабочих женщин

Чего надсаживаться-то!

– Конечно, после полудня, когда пооттает, этим заниматься – любезное дело, – отвечал второй мужик, Спиридон, с бородой лопатой, – но ведь после полудня надо к парникам переходить, у парников только при солнце и работа. Ну-ка, долгогривая команда, принимайся! – крикнул он женщинам и первый, наклонившись над грядой, стал выдирать из земли кочерыжки.

Женщины последовали его примеру. Панкрат пошел за рогожными носилками, чтобы стаскивать выдернутые кочерыжки в одно место к избе. Третий мужик, худой и длинный, рябой и черный, с еле растущей бородкой, по имени Евпл, стоял и почесывался.

– Зря и выдергивать-то будем эти кочерыжки… – бормотал он. – Помилуйте, зачем? Когда гряды копать начали бы, то кочерыжки заступами бы и выворачивали, а бабы их собирали бы и таскали, куда следовает.

– Понимаешь ты, чтобы хозяину угодить, – возразил мужик с бородой лопатой. – Очень уж обидно ему, что рабочие до солнечного пригрева должны без дела сидеть. Ну да ведь надсажаться особенно не будем.

Что сделаем, то и ладно. Эй ты! Желтый платок! Ты землю-то с корней оббивай, а не бросай кочерыжку с землей. Коли ежели так, то будет неладно. Как тебя звать-то?

– Акулиной, – отвечала женщина.

– Ну, так вот оббивай землю, Акулинушка.

– Да вишь, она примерзши, голубчик. И в самом деле, не след бы в мороз-то…

– Мало ли, что примерзши. А ты все-таки оббивай. А то что ж зря землю-то с места на место на носилках перетаскивать! Тоже ведь это нудно.

– Хорошо, хорошо, милый.

Тебя-то как звать? – спросила, в свою очередь, женщина.

– Спиридоном.

– Спиридоном? Ну? Да неужто? А у меня в деревне мальчик Спиридон у свекрови остался. Вот поди ж ты, как пришлось. Ладненький такой мальчик, приглядненький. Вот что ни хожу, что ни сижу, а сама все об нем думаю. Сегодня ночью даже во сне его видела. Давеча начала хлеб жевать – сейчас первые мысли об нем: что-то мой мальчик в деревне? Сыт ли он, голубчик? Всего ведь только четвертый месяц пошел ему, а я от груди отняла его и на старухины руки отдала.

Кабы не бедность наша такая, так, кажется, ни в жизнь бы…

Голос Акулины дрогнул. Она перестала выдергивать кочерыжки, стояла и слезилась, отирая глаза кончиком головного платка.

– Тужить нечего, – отвечал Спиридон. – Ведь, поди, у своих оставила, а не у чужих?

– У своих, у своих. Свекровь взялась нянчить. Но каково ему, родименькому, на соске-то!

– И на соске в лучшем виде выживают.