Бесы

Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам…

– Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы носите красные галстуки, давно ли?

– Это я… я только сегодня…

– А делаете ли вы ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст прогуливаться, как вам предписано доктором?

– Не… не всегда.

– Так я и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! – раздражительно вскричала она. – Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели… вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук… quelle idеe rouge![21 - что за дикая выдумка! (фр.

)] Продолжайте о фон Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.

– En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством… То есть он теперь уехал… то есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма… Он тотчас же начал справляться.

– Да правда ли?

– Я даже меры принял. Когда про вас «до-ло-жили», что вы «управляли губернией», vous savez,[22 - вы знаете (фр.).] – он позволил себе выразиться, что «подобного более не будет».

– Так и сказал?

– Что «подобного более не будет», и avec cette morgue[23 - с таким высокомерием (фр.

).]… Супругу, Юлию Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.

– Из-за границы. Мы там встретились.

– Vraiment?[24 - Неужели? (фр.)]

– В Париже и в Швейцарии. Она Дроздовым родня.

– Родня? Какое замечательное совпадение! Говорят, честолюбива и… с большими будто бы связями?

– Вздор, связишки! До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а теперь выскочила за своего фон Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в люди вытащить. Оба интриганы.

– И, говорят, двумя годами старше его?

– Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта, бывало, всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу, так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее всё как девчонку в коротеньком платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.