Книга Мануэллы

Я проезжал мимо “Мосфильма”, где работал Наташкин дедушка и рядом с которым, метрах в трехстах, за церковью и площадкой для гольфа, находился её дом. Я вспомнил, как она, будучи школьницей, принимала у себя на балконе первого этажа по ночам одноклассников, и как потом папа поставил там решетки, чтобы прекратить эти опасные для созревающей девочки посиделки. Вспомнил, как с братом она каталась на плоту по маленькой Сетуни, а потом заявилась домой вся грязная как раз перед каким-то знаменательным событием. Я не смогу это забыть, как того бы хотела Оксанка, другое дело, что сами воспоминания, как это блеклое, теплое небо – не более чем приятны, комфортны.

Они уже не способны породить действие или сожаление – это лишь воспоминания, – мертвое прошлое, которое тащится за тобой, и ты не знаешь куда его всунуть, чтобы не отвлекало, не беспокоило, не сбивало, как раз и навсегда повернутая стрелка с пройденного пути. Угрызения совести бессмысленны. Воспоминания, это сон, образ, они должны восприниматься только с эстетической точки зрения, иначе ад. Ведь, не смотря на мое предательство, наши отношения остались удивительно добрыми, – просто не сложилось у нас, не сложилось нас, но каждый продолжает любить другого, как человека, как удивительного человека и благодарить судьбу, что однажды свела наши сердца.

Мне приятно так думать, я не знаю, как думает она сейчас в Тусоне, но, будучи осведомлен о человеческой природе и о характере данного человечка, подозреваю, что не многим хуже.

“Айви ждала меня дома”.

Оксанка любит колоть меня тем, что произошло между нами тремя – это её право, она заслужила его страхом неопределенности, унижением своей гордости (как же это последнее для неё было тяжело!). Она любит вспоминать Наташу, как упрек, но вряд ли подозревает, что любит её; как незабываемое приключение нашего медового месяца, как свой триумф, в конце концов. И ей нравится, что я вел себя именно так, что во мне было “слишком много благородства”, хотя это и причинило много страданий нам троим.

“Марсель прав: огонь – вещь чистая, а земля от ливня – от одного единственного ливня – превращается в жидкую грязь, она начинает шевелиться от бесконечного множества личинок, становится скользкой, а в свете зари кажется гигантской лужей зловонной крови, месячной крови, кишащей головастиками, посмотришь – в глазах рябит от их черных головок и дергающихся хвостиков, точь-в-точь сперматозоиды, в общем – ужасающая картина. (Я хочу, чтобы меня непременно кремировали.