Малодушие

Помню, это было очень странное состояние: какое-то раздражение, с одной стороны… – и восхищение, безумие, надрыв, неусидчивость – с другой. И раздражение, конечно, было оттого, что мне хотелось СТОЛЬКОГО, когда как мое тело позволяло только торчать своими маленькими, детскими ручонками по воздуху, будто пытаясь брать не его, а небо. Но, опять же, о том, как смотрел: возможно там, думал я, дальше и еще дальше, очень далеко за всякими полотнами вселенной, на какой-то противоположной ее стороне, глядит сейчас один мальчик в ту же точно сторону, – притом этот мальчик – Я?

Но, друзья, может быть именно сейчас, смотря туда, в это небо, я ловлю на себе тот направленный лет десять назад сюда взгляд, а?

А еще я ходил в типографию

Когда мой рассказ был готов, мне ж ужасно хотелось, чтобы кто-нибудь его прочитал.

«Один человек прочтет, думаю, и известность свалится на меня как с всемирного ведра, уж точно…» Только ему, этому вот первому человеку-читателю, пришлось бы осилить начальную главу. «Самая слабая» – думал я всегда, перечитывая. Особенно первые строки отпугивали… Впрочем, они были хороши, ведь очень хороши! Но ясно, что отпугивали.

Я мог бы переписать первую главу – это так. Но я ненавижу переписывать, я вообще это не умею. Ничуть. Иногда бывало, конечно, что-то переписывал, но не очень часто. Мне жалко, знаете, убирать неудавшуюся часть – из-за ее удавшихся моментов. Я думаю, нет, знаю, что это верный признак графомании. Я большой графоман – это уж точно.

В общем, я пошел в типографию.

Сидел там на жутко неудобном стуле – он, может, сам по себе и ничего был, стул этот, но мне было некомфортно – до ужаса прямо. Дело в том, что я хотел распечатать на машинке 10 экземпляров своей книги, потом отдать их в библиотеки. У меня были кое-какие деньги, я мог себе это позволить. Мелкие книги, мягкая обложка. Я мог это позволить.

Так вот, я сидел… – И вдруг этот человек начал править текст! Он хотел напечатать его, а перед этим убрать неточности, орфографические ошибки, да и вообще подправить в смысле верстки.

Человек был достаточно приятный, молодой, но не очень. Я думал, он ничего не поймет, но мне было ужасно стыдно. Ему было лет 30.

Самым первым образом он вслух (!) прочел эту фразу: «какие всякий обитатель сей страны добропитанной», будто бы и обращаясь ко мне, а будто бы и не обращаясь. Он просто прочел, ничего не сказал, а через комнату тогда как раз проходила девушка, лет 20. Проходила и посмотрела на меня.