Травокосень

Ирония проскальзывает даже в печальных строках: «Ты – Реальность, я – беглец», или «Где Марк Шагал по стенам прошагал», или «А в сердце прежних ценностей шкатулка / Молчит, закрыта… на переучёт». А вот эти строки – о моём застрявшем в 80-х – 90-х годах поколении: «Всё никак не допью „Агдам“ / С музыкантами в переходе / От товарищей к господам». Удивительно, что это почувствовал человек, который значительно моложе меня.

Особенно трогают в его стихах строки, в которых искренняя простота и красота звучания выглядят классическими.

Кажется, короче не сказать о счастье и юности: «Помнишь, и лето было? / Помнишь, и ты была…»

Я желаю книге Игоря доброго пути, а ему – мужества, творческих полётов и сил.

    Василий Рысенков,

    поэт, член Союза писателей России

I. Как тёмен светлый двадцать первый…

Светопреставление

Видать, с резьбы сошла планета —

Фортуна нынче холодна:

Не стало в доме Интернета

И электричеству хана.

А я в пустой антинирване,

Не при делах и ни при чём,

Лежу без книги на диване,

Его холмы давлю плечом.

Но, обретя слова и нервы,

Вдруг начинаю понимать,

Как тёмен светлый двадцать первый —

Век технологий… наномать!

Набросок

Меня зовёт невнятный отголосок

В строку и ввысь! Но слог – «от сих до сих»,

И на листе – лишь творческий набросок,

Увы, не претендующий на стих…

Вот так пройдёшь, негромок и небросок,

И льдом дохнёт газетная статья:

Мол, след его – лишь творческий набросок,

Окалина взамен стихолитья.

А белый свет бунтует, как подросток,

Хотя давно решил его Творец,

Что этот мир – лишь творческий набросок,

Сырец.

О лексиконе

Едва блеснёт луна с балкона

И в сон склонится голова,

В моей кладовке лексикона,

Как брага, шепчутся слова:

– На свете много мест красивых

В далёком чудном далеке!

– Когда бы мы раскрепостились,

Летя на ветренном легке,

Вот нас бы там проголосили

Под ноты Верди и Россини!

– А так провертимся в России

У остряка на языке…

О нестерпевшей

Я строчил про в небе тучку

Да мечту, что вдаль вела.

Я кусал губу и ручку,

Грыз Пегас мой удила.

Строчка, с виду не кривая,

Шла пунктиром по стишку,

Словно заново сшивая

Всё, что прожил, по стежку.

Утомился, прошивая.

Только вижу, дрянь дела:

Мне казалось, не зеваю —

Проникаюсь, проживаю,

Душу настежь открываю —

А бумага… умерла.