Амулет. Книга 3

Сумка! Я вдруг понял, будто заглянул в нее, что в ней бомба. Значит, в этот раз террористический акт произойдет не где-то, не по телевизору, а с моим участием в качестве овцы для заклания!

«Как он пронес бомбу в самолет? – задал я себе дурацкий вопрос, и тут же посмеялся над собой: – А ты подойди к нему и скажи, что он смухлевал и потому должен покинуть приличное заведение».

«Для начала мне нужно просто поговорить с ним ни о чем», – решил я и осторожно коснулся его плеча. Мужчина резко обернулся. В его глазах я увидел не то, чтобы решимость, но какой-то отчаянный, подобный стихийному бедствию, фанатизм.

Как будто у него нарушилась нормальная работа мозга, и он в состоянии пойти на все, включая убийство других и себя.

Я улыбнулся ему и как можно добродушнее произнес: «Григорий», не переставая при этом кланяться, как китайский болванчик. Человек посмотрел на меня откуда-то из далекого далека. Потом, повинуясь то ли своим традициям восточной вежливости, то ли моему талисману, который я прижимал у себя под одеждой, вымучено улыбнулся и прошептал: «Исхан».

Голос давался ему с трудом, но связующая духовная нить между нами установилась, и я ухватился за нее. Я еще сильнее прижал священный камень и призвал на помощь все Высшие силы, о которых только имел представления. В груди моей словно зажегся золотой шар, он разрастался и разрастался, заполняя меня сияющим светом.

Я взглянул Исхану прямо в глаза и сказал:

– Не делай этого. Не взрывай, потому что ты об этом пожалеешь.

Тебе внушили, что ты попадешь в рай, но за убийство невинных душ ты растворишься в черной бездне. Ты умрешь дважды: и здесь, и среди мертвых.

Я говорил на русском, но меня почему-то не удивило, что стоявший передо мной человек меня понял. Что-то свыше, видимо, помогало мне.

Я продолжал:

– Кроме того, у тебя есть двое детей, старая мать и жена, хотя ты ее не любишь, но ты за нее отвечаешь. Ты обязан подумать о них. Если ты сейчас погибнешь, то кто позаботиться о них? Не делай этого.

Это тебе говорю я… – И тут вдруг у меня вырвались слова, совершенно несвойственные мне: – Это говорю тебе я, Верховный жрец храма Солнца!

Как ни странно, моя речь, вернее, чья-то энергия, сопровождавшая ее, произвела на Исхана впечатление. Он просветлел лицом, поставил сумку на пол и покорно, опустив глаза, сказал на своем гортанном языке, что он не будет делать джихат. Удивительно, но я, говорящий только по-русски, понял его.