Так громко, так тихо

Интеллектуалы, так их и растак!

Всех ремнем нужно было лупить в детстве!

Ан нет!

Слишком уж мягко с ними обходились – в лицеи да университеты именитые отправляли!

Куда, извольте спросить, среднестатистические кадры с такими распорядителями придут? Да в никуда! К невропатологу! К листку временной нетрудоспособности! К пособию в размере трех копеек!

Тьфу!

Другие уж как-нибудь разберутся?!

* * *

Ровно в семнадцать тридцать поднимаюсь из-за стола.

Пуск. Выключение. Черный экран.

Мышка на одной посадочной полосе с клавиатурой.

Оборачиваюсь, как в кокон, в оливкового цвета шарф, поддаюсь кипящему порыву: бежать, бежать, бежать вниз, по спиральной лестнице, украшенной еще в начале прошлого века коваными перилами, бежать, бежать вместе с затравленными и сутулыми работниками, достойными того, чтобы быть затравленными и сутулыми. Скрипит полустертый протектор толстых подошв. Пузырятся хлопковые брюки. Дзинькают застежки похудевшего рюкзака.

Кивнув на прощание безучастным охранникам, натягиваю на ходу перчатки – и первая распахиваю тяжелые двери.

Вдох!

А-а-ах!

Ва-ах!

Воздух на улице прохладен и свеж.

Фонари отражаются в лужах. Белые. Желтые. Оранжевые.

Вспыхивают гирлянды на карнизах кафе.

За отполированными стеклами, на бархатных креслах – глянцевые люди, ручные жены, посещающие одного и того же пластического хирурга, внимающие одному и тому же ушлому косметологу, в темноте не отличимые друг от друга ни очертаниями, ни поведением. Щелчок выключателя – как выстрел стартового пистолета.

Раз, два, три – начала, куколка!

Преисполненная неприязнью, отворачиваюсь.

Перевожу взгляд на уличных музыкантов.

С растянутыми шапками. С юными лицами. С прекрасными тембрами.

Чудеса.

У мальчиков – голоса воинов.

Подхожу ближе. Завороженная. Влюбленная. Не моргающая. Думающая: вот бы быть с ними. Вот бы быть не по формату. Вот бы, оказавшись в этом самом неформате, не ощущать себя беспомощной.

Гитары, как Прометеев огонь в тени вековечных плит, дарят чувство сопричастности.

Клавиши считывают кардиограмму. Не требуя пароля и идентификации, эмоции музыкантов передаются ко мне по беспроводной сети. Меня так и подмывает захихикать, беспричинно и беззаботно, окунуться в состояние аффекта, закричать во всеуслышание: «Эгегеге-е-ей!» Черт, я даже не против вступить в драку и помахать кулаками! Все что угодно, чтобы убедиться: я все еще молодая и все еще невероятно живая.

Правда же?

Правда же.