Тропа тунеядцев. В августе 34-го. Из жизни контрразведчиков

– Так, проверка личного состава. – Сказал он, внимательно приглядываясь к арестантам, но одновременно испытывая полное безразличие ко всему происходящему.

– Бабанский!

Никто, не отреагировал.

– Нет, Бабанского, ладно… Сапунов!

– Я – Сапунов. – Отозвался интеллигентный.

– Синицин!

– Я. – Широко открыл глаза толстяк, с пакетами на ногах.

– Есть, Синицин. Ставим «птицу».

– Понаморенко!

– Я! – Рявкнул здоровый, с фиксой.

– Морозов!

– Ма… Ма… – Начал заикаться перетрухнувший бугай.

– Что, гад, маму вспомнил? Раньше, о матери думать нужно было.

Когда закон нарушал! – Взорвался Труба.

– Морозов – я… – Пробормотал бугай.

– Ладно, есть Морозов.

– Пилигримов!

– Я! – Бодро отозвался чернявый, глядя на капитана невинными глазами.

– Цыган?

– Белорус. – Уверенно сказал Пилигримов.

– Это мы, еще посмотрим… – Пробормотал, себе под нос, Труба.

– Леонович!

Последовала тишина.

– И, Леоновича нет. Разберемся… Гулиев!

– Это – я. – Сказал «расстрига».

Труба немного помедлил, разглядывая список, в котором никаких фамилий больше не значилось и, холодея от неопределенности, спросил:

– И, что-то я Рахметова не вижу.

– Они, с Леоновичем, за пайкой пошли. – Торопливо сообщил Морозов.

Сердце капитана Трубы стало биться чаще.

– Давно? – С полным безразличием, спросил он.

– Да должны уже подойти, скоро…

– Ладно. А, этот Бабанский, где? – Неизвестно зачем спросил Труба.

– Бабанский? – Раздался голос, из глубины развалин.

Это очнулся от хмельного забытья политолог, которого, после того, как он вырубился, положили, где подальше, чтобы не мешался под ногами.

Все – и конвоиры, и арестанты, разом повернули головы в ту сторону, откуда раздался голос, и увидели встающего над кучей хлама, словно над бруствером окопа, Бабанского. Арестанты привыкшие к его обществу, ничего нового, для себя, не увидели, в отличие от конвоиров, которые видели похмельного оппозиционера впервые.

«Очкарик» был без очков, отчего его близорукие глаза, казались яростно прищуренными.

Одутловатое и от рожденья, бледное лицо, казалось в полумраке ангара смертельно бледным. И по этому лицу, вкривь и вкось, шли зеленые полосы, подтеки смешанного с отходами производства, трудового пота. Этот камуфляж издали смотрелся, как боевая раскраска.

– Бабанский, здесь. – Сказал оппозиционер, сдерживая икоту.

И, тут в костре рванула, оставленная без присмотра, кабачковая семечка.

Арестанты разом присели, не опуская рук.