Рагана

Потом зловеще хрипела, что намерена покончить с собой, будучи сожранной нечистью. Советчики смотрели на меня как на умалишенную, складывали пальцы в охранительный знак и исчезали с глаз долой. Мне того и надо было.

Кое-кто, правда, побежал за дейвасом, заподозрив во мне нечистую силу. Но даже если служитель и впрямь согласился заглянуть в Конский ряд, то найти там никого он уже не мог. Потому что я взяла под уздцы покупку и была такова. На ночлег я остановилась, только когда купола храма Перкунаса, возвышающегося посреди Рябинника, окончательно исчезли из виду.

Черное небо, как всегда в листопад, улеглось раздутым брюхом на макушки деревьев. По нему проносились густые, как кисель, облака. Я глянула на них и поежилась, кутаясь в плащ. Нерешительно посмотрела на молчаливый угрюмый лес, но все же ночевка на открытом месте пугала сильнее, и я свернула в чащу, крепко сжимая поводья тогда еще безымянного коня. Животина послушно пошла следом.

Выбрав место для ночлега, я быстро развела костер, согрела воды из обнаруженного неподалеку ручья, засучила рукава и занялась повесившим голову конем.

– Будь умницей, и мы подружимся, – шепнула я в лысоватое ухо.

Конь только вздрогнул в ответ на мои увещевания. Кажется, ему и правда было настолько все равно, что, даже если б я на самом деле скормила его волкам, он был бы только рад избавлению от страданий.

Пока четвероногий медленно хрустел яблоком, низко опустив голову, я занялась приготовлениями. Тщательно промыла подаренные Игнотием инструменты согретой в котелке водой.

Во втором, маленьком, уже булькала над костром мазь. Над местом ночевки плыла вонь свиного сала, странным образом мешавшаяся со свежестью мяты. Я стопкой выложила ровные отрезы холстины и глубоко подышала, унимая сердцебиение. Потом взяла тонкий ножик и подошла к коню. Какое-то время медленно гладила его по храпу[7 - Храпом у лошадей называют переносицу.], успокаивая то ли себя, то ли пациента. А потом одним резким движением вскрыла большой гнойник, разросшийся на горле скакуна и почти уже удушивший его.

Над лесом вставал рассвет, когда я наложила последний шов и со стоном разогнулась, вытирая испачканные руки единственной оставшейся чистой тряпкой. Конь изумленно таращил глаза и осторожно крутил головой, проверяя, правда ли он снова может нормально дышать и шевелиться. Я хлопнула его ладонью по морде и погрозила пальцем:

– Не вертись, а то нитки порвутся, придется заново шить. А травок, глушащих боль, у меня не осталось.