Пока есть юность

Стёкла то дрожали от сильного ветра, то содрогались оттого, что в них кто-то врезался плечом при побеге.

Провода наверху мы спрятали зелёной мишурой. Она шла в окрест по всему карнизу. На неё я повесила красные шарики. В углу, с левой стороны от бара, стояла пышная ёлка. Искусственная. Директор противился запаху ели, но зато позади меня было окно на кухню, откуда веяло ароматом глинтвейна.

Но все это не способствовало праздничному настроению, которое перебивали выстрелы на улице.

На стене висел телевизор. По нему диктор освещал события, находившиеся в нескольких метрах от нас.

Директор, пыжась, всё же добрался до меня и ворчливым шёпотом сказал:

– Так, Тина, немедленно переключи канал.

Я тоже шёпотом ему ответила.

– И какая разница, по другим всё то же самое.

– Что, по спортивному тоже? – он уже практически лёг на стойку и тяжело дышал.

– Послушайте, люди всё равно хотят смотреть новости.

Вот! – кивнула я головой в строну зала. Никто не разговаривал, все смотрели на экран. – Мне им что, резко футбол включить?

Когда ему было нечего сказать, он начинал сжимать нос и резко выдыхать через него.

– Смотри у меня, Тина, не вздумай никому открывать. Меня не волнует. Пусть даже стучат в дверь, не открывай. Никого больше не впускать. Только выпускать. Понятно? – я потупила взгляд и кивнула головой, но он не отставал. – Понятно?

– Да-да, понятно.

 – что-то мне пришлось переступить внутри себя, чтобы процедить эти слова.

– Вот и хорошо. Я пойду к себе, а ты продолжай обслуживать.

Наконец-то он ушёл. Заперся в своём кабинете наверху. Выйдет он оттуда, когда всё стихнет, к этому времени половину расстреляют, а других посадят. Что тут может быть понятного? Молодые ребята умирали на улицах. Зачем? Ради чего? Они становились жертвами преступного режима. Клали свои души на заклание для тех, кто продались и готовы выполнять преступные приказы ради того, чтобы их семьи не знали нужды.

И о чём может идти речь? Не было никакого гражданского общества. Кровавый режим делал всё, чтобы новая нация не рождалась. Дабы систему боялись вечно, а она могла продолжать выкачивать деньги. Ради этого уничтожалась любая культура и свобода. Оставался лишь разрозненный сброд. Невольно я и сама ему принадлежала.