Сокровище нумизмата

– Он обнаружил покойного, он же вызвал полицию и скорую. Этот неадекват буквально кричал в трубку про убийство.

– Он был в доме, когда вы приехали?

– Да, натоптал там жутко, все заляпал руками.

– Почему вы не подумали, что это он? – спросил я, но тут же пожалев об этом, поймав на себе откровенно укоряющий взгляд.

– Потому что подъехать к дому Шульца незаметно невозможно. Соседи пенсионеры и всегда дома. Они видели, как такси с Паниным приехало в полдень, через час поступил звонок в службу «112», а смерть наступила, как выяснил криминалист, тремя днями ранее.

Последний, кто был у него при жизни, опять же Панин, но это было примерно с неделю до того, соседи видели, как он приезжал и уезжал.

– А сам сосед? – спросил я.

– Что сосед?

– У него, получается, нет алиби?

– Я тебя умоляю! Он еще старше Шульца, скрюченный весь, передвигается с ходунками. Живет с сиделкой не сильно младше себя. Они там от одышки чуть не померли, пока мне свою дверь открывали.

– Как ситуацию видите вы?

– Старый сердечник с плохим зрением и больными ногами, отрезанный от мира, сидит в своем замке один, в депрессии из-за того, что отрезан от мира, а после ссоры с единственным другом зачем-то решает полезть на третий этаж, там ловит приступ и при падении разбивает голову о комод.

Все! Других вариантов я не вижу. Все проверили, дело закрыто. Мне надо идти.

– Подождите, два вопроса! – торопливо сказал я, слегка придержав следователя за руку.

– Только быстро, – сказала она, усаживаясь обратно на стул.

– Вы сказали, из-за ссоры с другом. С чего вы взяли? Филипп Самуилович ничего не говорил мне про ссору.

– Раз вы общались, то можно было заметить: он очень странный человек. Они ссорились и даже кричали друг на друга в последнюю встречу. Это слышали сосед с сиделкой, которые в тот момент сидели в беседке на заднем дворе. Да и Панин этого не скрывал. Сказал – мол, да, действительно, поругались, с кем не бывает, потом остыл, приехал мириться. Вот только опоздал. Он же осмотрел дом и заключил, что ничего, кроме нескольких монет на двести-триста тысяч рублей, не пропало.

Оставшуюся часть коллекции мы забрали для передачи сыну и жене.

– Двести тысяч?! Это он так сказал? Мне он назвал другую сумму.

– Какую?

– Триста пятьдесят тысяч рублей, – сказал я, вовремя опомнившись, чтобы не ляпнуть лишнего.

– Беда! – саркастично улыбнулась следователь.

– Спасибо за то, что выделили время.

– Пока! – ответила она, уже вставая из-за стола.