Радость наша Сесиль

«Под маршем нащупан спасения нежный исток, но пока…»

Под маршем нащупан спасения нежный исток, но пока

нырнувший под музыку станет иссякшим дыханьем —

проходят века, задевая лучистым плечом побледневшее небо:

кого старшаки провоцируют, должен крепиться, держаться

за это искусство стоять, не заметив угрозы, и площадь

своим часовым циферблатом легко повторяет;

не страшен синяк, ведь до свадьбы заря заживает,

становится просто началом рабочего дня;

а этот, построивший школу так близко к приливу, укутан

слезливой лозой, возносящей морской виноград;

в петлице – саргассовой веточкой стынет призыв к алтарю,

придонная муть, облеченная властью немотной, скрепляет

букварные узы, в каких проясняется память о всем,

что будет тобой.

«В правителе, верно, какая-то моль завелась, распустила…»

В правителе, верно, какая-то моль завелась, распустила

крылатые слухи о траченом слове, и нечему верить

среди поисковых бригад, повторивших смещенье созвездий

к счастливой стезе, проницающей эту округу и даже небесный

остаток дыханья, спустившийся к нам с неподвластных высот;

очнется правитель, ему – закусить первым делом

всю горечь полуденных снов, обжигающих светом язык;

какое посланье уходит в слюду, стекленея на лютом морозе,

таким же посланьем – твердейшим, всесильным – едва обернется весна,

так сразу слуга устремится в чулан – и, лаская стекло заготовок,

у банки узнает, как блеск сохранить в солевом сокровенном растворе;

лучи сохраняют свой вкус и в сплетеньях укропа,

и чистым своим расширеньем во рту подчиняя рецептор;

лети нафталиновой гранулой, гаснущий град, побивая

оконные всходы узоров морозных – так, словно

не холодом попранный холод попросит приюта в людском разговоре.