Откровение в звуках

Да будет вечно славен Тот,

Который сей сосуд скудельный

Наполнил от Своих щедрот

Живой любовью беспредельной!

Да будет вечно славен Тот,

Кто дал мне веру и дерзанье

И семь благословенных нот,

Затем чтоб я среди невзгод

Своё построил мирозданье!

Прав был Альберт Швейцер, сказавший: «Бах – завершение. От него ничего не исходит, но всё ведёт к нему». В переводе с немецкого «Бах» означает «ручей». «Не ручей – море ему имя!» – воскликнул Людвиг ван Бетховен.

…Я вижу Иоганна Себастьяна, сидящего у клавесина или органа, вижу его руки, пальцы. И сквозь музыку чудится шёпот:

Так мерно долгое движенье

Последней фуги, что скорей

Не прекращаться легче ей,

Чем вздох найти для завершенья.

Но слышу, глядя в небосвод,

Не фугу, что, внимая теме,

Течёт под пальцами, а время,

Что между пальцами течет…

Течёт в вечность.

Воля Бетховена

В жизни великого композитора Людвига ван Бетховена меня особенно волнуют два «момента»: один связан с так называемым «Гейлингенштадтским завещанием», другой – с письмами «К бессмертной возлюбленной».

1802 год. Мастер проводит лучшее время года в маленьком городке Гейлигенштадт, к северу от Вены, на берегу Дуная. Здесь, в чердачной комнатке, отчаяние диктует Бетховену письмо братьям Карлу и Иоганну. Первые же строки выдают истинную причину страданий: «О вы, считающие или объявившие меня озлобленным, упрямым или мизантропом, как вы несправедливы ко мне… Вы не знаете тайной причины того, что я вам кажусь таким… подумайте только, вот уже шесть лет, как меня поразил неизлечимый недуг…»

И дальше Людвиг признаётся: «Я глух.

Я должен жить изгнанником. Едва только я сближаюсь с обществом, как меня охватывает жгучий страх…»

Незадолго до написания этого письма произошёл случай, ставший, видимо, последней каплей в чаше терпения и молчания Бетховена, скрывавшего от всех свою прогрессирующую глухоту.

Фердинанд Рис, ученик и друг Бетховена, во время одной из совместных прогулок обратил его внимание на пастуха, который играл в лесу на свирели, вырезанной из ветки сирени. Увы, Бетховену в течение получаса не удалось ничего расслышать. Чтобы не причинять боли своему великому спутнику, Рис в конце концов притворился, что тоже ничего не слышит. Бетховен всё понял и стал тих и мрачен.