Перверсивная хроника событий

 – Вместо того чтобы просто понять, что…

– Люда, послушай, – папа вздыхает, – врач сказала…

– Мне плевать, что сказала эта жуткая баба! – мама переходит на крик. – Я знаю своего ребёнка, я…

– Ты? – теперь кричит и папа. – Тебя никогда нет дома, ты даже завтра куда-то уходишь…

– Я тысячу раз сказала, что не могу отменить встречу с инвесторами!

Папа бормочет в адрес инвесторов что-то неразборчивое, очевидно, чтобы мама тоже не расслышала, а потом язвительно замечает:

– Почему-то я смог отменить всех учеников.

– Ну прости, пожалуйста, – мама хочет ответить что-то ещё более язвительное, но вдруг перебивает сама себя: – Ты мне костюм на завтра погладил?

– Конечно, – говорит папа, вкладывая в интонацию весь сарказм, на какой способен этот добродушнейший человек, – серый, как ты и просила.

– Господи, Лёня, я просила синий! – ахает мама, а потом они заводят долгий неинтересный спор на тему, кто целыми днями вкалывает как проклятый, а кто сидит на всём готовом и вот вообще не ценит того, который вкалывает, и моя усталость вновь начинает одолевать, но прежде чем вновь выключиться, я успеваю подумать – вот я и дома, и всё как раньше.

Но эту мысль тут же сменяет следующая – ничего больше не будет как раньше. Всё отравлено, всё – чужое, и над всем этим сияет бессмысленный взгляд мутно-зелёных глаз.

Как это мерзко – вылизывать гениталии.

Б значит База

В день, когда ей исполнилось четырнадцать, Софья Сергеевна после урока подозвала её к себе и сказала:

– Ева, я поздравляю тебя с днём рождения.

Только Софья Сергеевна называла её Евой. Только Софья Сергеевна помнила, что у неё день рождения. И только Софья Сергеевна могла вынуть из ящика стола нечто, завёрнутое в грязновато-рыжую бумагу – сейчас такую называют крафтовой, а в начале нулевых это было просто убожество и больше ничего – и с торжественным видом ей вручить.

Внутри, разумеется, оказалась книга. Мысль о том, что Еву может интересовать что-нибудь кроме книг, никому и никогда не пришла бы в голову.

Разумеется, если человек носит жуткие шмотки с чужого плеча на пять размеров больше – сейчас такое называют оверсайз, а в начале нулевых это было просто убожество и больше ничего – если он ходит в штопаных-перештопаных колготках и если все школьные годы просидел за первой партой совершенно один, то что ему дарить, как не книгу. Дуняша, ты такая начитанная, – противно пели другие учителя, и всё её тело каждый раз содрогалось от отвращения.