Erika. Криминальное чтиво по-нашенски

Но тут же его сын шевелится, а затем и шипит:

– Дулю с маслом! Врё-ё-ёшь, не возьмёшь!

Отец переводит дух. Слово «сука», извергнутое парнем полминуты назад, всё ещё коробит сердце. Сколько раз толмил обалдую: не материться, а проклятое слово и вовсе забыть. Как об стенку горох! Но главное – сын невредим. И вновь тишина, а затем – сводящее с ума:

– Сдавайтесь! Вы окружены…

Парень тихонько подползает к отцу. Сидя на полу, привалившись к холодной стене, они долго задумчиво разглядывают раскуроченный пулей циферблат настенных часов.

Часы не тикают, стрелки встали, маятник замер. Кукушка больше не выпорхнет из своего домика. Время «остановилось». Отец шепчет:

– Вот мы и остались без часов. Впрочем, зачем они нам теперь? Э-эх, а хорошо бы время и в самом деле остановить, чтоб завтрашний день не наступил никогда. Просто сидеть здесь тихо. Сидеть, сидеть… Лишь бы отстали все, лишь бы никто не трогал…

– Вечно сидеть тут? Не-е-е, – сын ухмыляется, зажмурившись, будто от удовольствия.

 – Если мечтать не вредно, то я бы лучше на ракете улетел – вон как эти… Белка и Стрелка. Унёсся бы ввысь. Тогда ищи-свищи.

Чуть заметная улыбка трогает губы отца: «Это ж надо придумать – как Белка и Стрелка!» А сын, не открывая глаз, продолжает:

– Представь. Вот летят по космосу две собачьи души. Земля со всем своим говном где-то далеко внизу. Мимо проносятся звёзды и эти, как их там, метеоры, кометы. А они всё летят – две эти сучки, Белка и Стрелка. Выше, выше… Как думаешь, скоро человека в космос запустят?

– Похоже, недолго ждать осталось, есть у меня такое предчувствие… – улыбка сползает с отцовских губ.

 – Так значит, говоришь, русские не сдаются?

– Ну да, – от неожиданного поворота сын открывает глаза, смотрит вопросительно.

– Сдаются русские. Я – русский. И в своё время я сдался. Как миленький. Сам. Просто поднял руки, когда увидел направленный на меня фашистский шмайсер, – отец, отложив карабин Мосина с отпиленным прикладом, показывает раскрытые ладони, затем для наглядности чуть поднимает руки.

– Но… Пап, ты же рассказывал всегда по-другому, – взгляд парня словно ощупывает лицо собеседника, проверяя, не врёт ли.

– Конечно, рассказывал. Как все. Сражался до последнего патрона, ранили, потерял сознание, очнулся у фрицев в плену. Много нас таких очнувшихся было – почитай, пять миллионов, и ни один добровольно не сдался, – губы мужчины кривит горькая усмешка.