Собака, пойдем ко мне жить. Девятнадцать историй любви

Простокваша лучше молока: она не подведет, не прокиснет в жару, её не надо хранить в холодильнике и разогревать, и она полезнее. У щенят и котят от коровьего молока бывает много проблем с кишечником: для первых оно слишком жирное, для вторых – наоборот, слишком жидкое.

Я назвала их смешно Беня и Боня, потому что они и были смешные. По-шотландски bonny значит хорошенький. А Беня – потому что он вдвое шире сестры, большой рядом с ней, как башня Биг Бен в Лондоне.

Завязав шаль на груди, я клала их туда и носила на себе, как кенгуру кенгурёнышей.

Выносила на солнце. Они морщили невидящие мордочки и нюхали тёплый ветер, но Беня долго загорать против рахита не желал и начинал пищать.

Однажды у Бони расстроился животик, и я мыла её над раковиной в душе. Вода была тёплой, но очень ей не понравилась. Когда я понесла её через прачечную в душ второй раз, крошечное слепое существо определило это на слух и гневно заворчало младенческим голосом, предупреждая по-хорошему, чтобы я даже не пыталась.

В один прекрасный день я вынула малышку из коробки – и замерла: на меня внимательно смотрели два дивных синих ока.

Открылись! Мы выжили, выросли, мы видим!

Прозрев, Боня по дороге в проклятый душ научилась цепляться когтями за притолоки.

К вечеру прозрел и Беня. И тоже пронзительно синим.

* * *

…По дороге домой Бьярни остановился в поле у источника, думая, что Маше нужно побегать, и пристегнул ей длинный поводок – не дай Бог, убежит, потеряется.

Нн-н-не, как говорят болгары. Маша не хотела бегать, и ещё меньше – убегать.

Она села на его кроссовки и отказалась двигаться. С тех пор за восемь лет она от него не отошла.

Не считая кухни, конечно. Но кухня – это святое.

Увидев дом и поля вокруг него из машины, Маша уморительно вытаращила раскосые, словно черным карандашом обведенные глаза, и открыла рот. А войдя в дом и спустившись в огромную, пятидесятиметровую кухню, сомлела.

Ладно, Маш, проходи, я вытру. Дом производит впечатление, я знаю. Папа в первый день вообще потерялся среди этажей, ища свою комнату.

Я поставила перед Машей миску с тёплой густой похлёбкой, и она кинулась в неё вниз головой, как в прорубь, всосалась, как земснаряд, намывающий песок; даже нос её был погружен в жидкость. Только раз она вынула морду, чтобы сделать вдох, и потоки супа с двух сторон полились на пол.

На десерт я протянула ей кость из прессованной кожи, любимое лакомство Грэйси. Такую кость можно грызть бесконечно, и осколков от неё не бывает.