Трансформация

Затишье длилось будто бы вечность, в которую я, с закрытыми окнами и дверьми, даже кухонных шкафов, как и вся природа, замер, перестал двигаться и дышать, и просто сидел; березы и тополя, дворовые розы и акации, камни и ручейки остановились, притихли, напряженные предчувствием бури, «все сжалось, все напряглось, каждый мускул ручья», властной сломать их веточки и вырвать из земли корешки, прислушивались и, измученные ожиданием, ныли и подвывали, когда вдруг вспархивала с ветки какая-нибудь тревожная птица.

Иногда ноги несли меня вдоль стен, и я прохаживался, взвинченный, в предвкушении чего-то, затем застывал посреди комнаты (?) в оцепенении, и оказывался вне пространства, вырванный клок мироздания, так тихо было вокруг. И длилась, длилась, лилась эта безграничная тишина сквозь щели в стенах, сквозь неплотную кирпичную кладку, и я слышал, как у соседей кто-то молчит, и тоже почти не дышит, прислонившись щекой к бетонной стене. Туча нависала над домом, почти над землей, огромная и тяжелая, и готова была разверзнуться в любую секунду, но – в какую? Неизвестность страшила.

(не обзывайся)

Недавно у меня первый раз получилось избавиться от внутреннего монолога, и теперь я часто практиковал это состояние одной (никакой) мысли. Вот и тогда, посреди всеобщего вселенского затишья перед Великим Потопом, я был тише всего, даже тишина зудела где-то на заднем фоне, а я был – пуст, как и само Всё.

Вдруг началось: шевеление дождя, капля за каплей сначала еле дотрагивались до стекла, затем, осмелев и рассвирепев на мое молчание, обрушились на все мои окна, и даже словно стучали – в попытках выломать – в дверь, выходящую на лестничную клетку, всполохи молний, вскрики вод, головы капель летят по водосточной трубе, и все дрожит и громыхает, и подоконник вот-вот отвалится.

На балконе было белье, которое я решил собрать; ветер ухал и свистел, залетая сквозь открытые и закрытые окна, сквозь форточки, пролетая вдоль дома от одного окна к другому, путаясь, с грохотом ударяясь о стены и напрочь срывая со стен картины с обоями, и засушенные цветы, привязанные к потолку, и роняя ведра, и швабры, и гладильные доски, как ненасытный дух, разозленный отсутствием подношений. Гром взрёвывал после ударов молний, бивших в телевизионную вышку (всегда метко туда), ломая волю к жизни и бесстрашие перед стихией, уверенность в надежности бетонных блоков серых панелек. Дрожали окна. Я собирал белье.