Гостиный кошачий дом

В воскресенье вечером нет никаких развлечений для пенсионеров. Конечно, можно было бы пойти в паб старого Генри, но Альфред не хотел тратиться на такси. К тому же он уже выпил вечернюю дозу лекарств. Смерть жены подкосила старика. Хоть ему и не ставят никаких страшных диагнозов, однако в сердце закралась тупая боль. Он точно знал, ни какие пилюли не смогут излечить разбитое одинокое сердце.

Увидев, как хозяин выходит за ворота Френки, немецкая овчарка лишь устало зевнул, всем видом показав, что не желает в такую слякоть покидать свою конуру.

Но Альфред и не настаивал, ему просто хотелось глотнуть этого влажного прохладного воздуха. Выйдя на главную улицу, старик побрел в сторону стадиона, вглядываясь в окна соседних домов. Многие уже погасили свет, готовясь ко сну. Мокрый асфальт блестел при свете фонарей. Запах сырости и подгнивших листьев окутал город. Деревья обрели яркие краски, и мир стал казаться куда веселее, если не думать о том, что все вокруг умирает и уходит ко сну.

Стадион, как и ожидалось, был пуст.

Это обрадовало старика. Дождь прогнал подростков и школьников по домам. Местами оборванный газон поблескивал от собравшихся на нем луж. Подойдя к пустым трибунам, Альфред поднялся на третий ряд и, пройдя середину, сел на мокрую скамью. На небе уже виднелись звезды, а где-то рядом слышался щебет сверчка.

– Знаю. Смотришь на меня сверху и качаешь головой, мол, вот старый, совсем с ума сошел. – устало проговорил Альфред, смотря на темное звездное небо.

 – Как же тут не сойти с ума? Эти стены скоро раздавят меня. Утром на службе преподобный сказал больше молиться. Но какой в этом толк? Что дадут мне молитвы? Спокойствие? Радость? А может, они вернут мне тебя? Сомневаюсь… Теперь молитвы для меня как напоминание о том, чего уже не вернуть. Будто что-то способно изменить стечение времени. – старик помолчал, а потом устало улыбнулся. – Да, я все такой же ворчун. Не знаю, сколько мне еще доживать свой век. Я надеялся, доктор Артур поставит какой-нибудь диагноз, но нет, ничего. Даже зубы не болят. А мне ж даже нет семидесяти. В худшем случае я проживу еще двадцать лет. Помнишь, я ведь говорил, что ад – он на земле. Мне кажется, что для меня настал мой собственный ад. Доживать свой век одному, без возможности уйти раньше. – Альфред тяжело вздохнул. – Из нас двоих ты любила эту жизнь больше, чем я. Видела в этом мире прекрасное, а я находил прекрасное в тебе. Но какой теперь во всем этом толк.