Шаманский бубен луны

– Достаем дневники. Записываем. Марки ДОССАФ – пятьдесят копеек. Комсомольские взносы – две копейки. Марки в фонд мира – пятнадцать копеек. Итого шестьдесят семь копеек до понедельника.

Класс разорвал вздох недовольства.

– Мне что, на панель идти? – выдавила Лариса Конева.

– Конева, ты где такого набралась?

– Надоели ваши марки.

– Это не мои марки, а государственные. Мы должны помогать бедным странам, нашим братьям. Как вы советские дети можете так рассуждать? Короче, шестьдесят семь копеек в понедельник или по русскому за четверть тройка.

Мурзина, тебя это касается особенно. Ты единственная не сдала за Пермь.

– Я не поеду, – замямлила Ася, – чего я там не видела. Мне брат рассказывал, что там смотреть нечего.

– Как это нечего? – изумилась класснуха. – А дворец пионеров, а цирк? Слоны, тигры.

Ася ответила неискренним сочувствующим вздохом. Она спиной чувствовала незримые и понятные взгляды одноклассников. Им, конечно, хорошо, они с матерью не ссорились.

После классного часа к Асе подошла Лена Скойгородова.

– Одолжить?

– Лучше не надо, – отказалась Ася. – Я просто не хочу, не хочу просто.

– Меня -то не обманывай. Ты же первая орала, что хочешь!

Фиг с ней с Пермью. Проживу. С марками беда. К Гульназ смотаться? Может, даст.

Ася стояла на автобусной остановке и дрожала от холода. Дырявые сапоги промокли еще с утра. В кармане последние двадцать копеек, за билет – пятнадцать. Если Гульназ не окажется дома, то возвращаться будет не на что.

Подъехал автобус, Ася долго пыталась в него протиснуться. Толпа давила, пихала, уговаривала – двоим удалось проникнуть в нутро, боясь вывалиться наружу, тут же потребовали закрыть дверь. Оставшиеся толкачи подсобили дверям выправиться, отчаянно похлопали автобус по заду, словно отправили кобылку в поле. Пропустила еще два автобуса. Голодная, холодная поплелась домой.

Мать стояла на столе в зале, и усердно махала лыковой кистью по потолку. В этот момент она была похожа на высоченную статую Свободы.

Тяжелые брызги извести длинной очередью летели в разные стороны и острыми стрелами красили окно, стекла серванта, экран телевизора. Газетами был укрыт только диван, все остальные газеты были кучей свалены в углу. И зачем, спрашивается, Ася все утро расстилала их по полу? Старалась упрятать бордюры, углы.

Мать опустилась со стола на табурет, на пол. Громко потащила стол по полу, грохот пошел такой, словно тарахтел застрявший в грязи трактор.