Старик

А когда стал забываться, опять ему явился бабушкин нос, представились глазки деда, его частые жевательные движения, захмелевший на стуле отец, вспомнился изящный гибкий стан, постаревшие глаза сестры, и опять бабушка, но уже живая. Бабушкины глаза глядят на него поверх очков. Он оправдывается, доказывает, что он прав, а бабушка всё равно его ругает:

– «Вот так так. Вот не будешь людей слушать, неслухом и останешься. А неслуху непутёвому какая дорога? Никуда».

– «Больно надо».

– «Вот-вот. Так и всё.

А он смеётся себе:

– «Куда зашлют?»

– «Узнаешь тогда куда. Далёко куды-нито».

– «Ну и что?»

– «Плохо, как что. Ни себе, ни людям выйдет. Так дуром и сгинешь».

На эти слова он почему-то обижается.

– «А тебе-то что, ты всё равно не увидишь! Ты старая. Ты умрешь, и тебя закопают», – почти выкрикивает он со злобой.

– «И-и-эх, бесстыжий. Будешь так говорить, накажет тебя господь, не дай господи. В ад тебя как раз и поместят-коли.

– «В какой ад?»

– «В какой, в обыкновенный. Будут тебя огнём жечь неугасимым, и не убежишь никуда и не спрячешься. А и капельки воды в раскалённое нутро не добудешь. И смерти захочешь – не умрёшь. Потому как муки там вечные. Вот какой. И змей поганый будет в тебе ползать. В рот залезет, через всё нутро, а через нос и вылезет, али ещё как. Накличешь, смотри, так-то если».

Бабушка говорит это как заученное, а он совершенно сбит с толку представившейся ему картиной.

– «Да? а я рот сожму вот так, и не открою», – говорит он ей отчего-то шёпотом.

– «А он тебя вот так», – и бабушка больно щиплет за щёку.

– «Ай, – кричит он от неожиданности. – Больно же, ба. Ты что!»

– «А говоришь, не открою. Вон-а, как раззявил. А ему того и надо. Ширк сразуй – и туда».

Бабушкины глаза смеялись, а ему больно и обидно до слёз.

– «Ну ещё, ба, – умоляет он её. – Ну, пожалуйста. Давай ещё раз. Я не открою больше. Правда, правда.

Но опять больно, больно так, что не утерпеть, и опять рот открывается сам собой. И поделать с этим ничего нельзя…

VIII

Наутро собирались уезжать. В своих мыслях все уже были не здесь, а дома. Каждый у себя. И каждый был озабочен своим. Один Николай Николаич был весел, говорлив и не обращал, казалось, никакого внимания ни на всеобщую озабоченность, ни на женские хлопоты. Для женщин сборы в дорогу это всегда что-то особенное.