Последнее искушение

Он прошел дальше, очутился перед старым раввином, а тот, вскарабкавшись на плечи кузнецу, смотрел сверху на центуриона с блаженной улыбкой на лице: это было мгновение, к которому он стремился всю жизнь – принять смерть так, как принимали ее пророки.

Центурион прищурил глаза и искоса смотрел на него. Он собрал все силы и сдержал руку, которая уже поднялась, чтобы развалить ударом кулака старую бунтарскую голову. Он обуздал свой гнев. Риму не было выгодно убивать старика: этот проклятый непокорный народ мог снова встать на ноги и снова начать разбойную войну.

Риму не было выгодно вновь совать руку в осиное гнездо евреев. Поэтому он сдержал порыв, обмотал плеть вокруг руки, повернулся к раввину и сказал хриплым голосом:

– Ты здесь – уважаемый человек, старик, и только поэтому я отношусь к тебе с почтением. Я, Рим, окажу тебе честь, которой ты сам себя лишаешь. Поэтому я не подниму на тебя плеть. Я выслушал твой приговор, а теперь приговор вынесу я.

Он повернулся к цыганам, стоявшим в ожидании по обе стороны креста, и крикнул:

– Распять его!

– Я вынес приговор, – спокойно сказал раввин, – вынес его и ты, центурион.

Но приговор должен вынести еще и некто третий, самый могущественный.

– Император?

– Нет! Бог.

Центурион рассмеялся:

– Я – уста императора в Назарете, император – уста Бога во вселенной. Итак, Бог, император и Руф вынесли приговор.

Сказав это, он размотал обвивавшую его руку плеть и направился к вершине горы, яростно стегая попадавшиеся под ноги камни и тернии.

– Бог воздаст тебе, детям твоим и детям детей твоих, окаянный! – прошептал какой-то старик, воздев руки к небу.

Между тем стальные всадники окружили крест. Толпа внизу рокотала, люди приподнимались на носках, дрожа от волнения, – свершится или не свершится чудо? Многие пристально вглядывались в небо, ожидая, что оно разверзнется, а женщинам уже мерещились в воздухе разноцветные крылья. Почтенный раввин, упираясь коленями в широкие плечи кузнеца, напряженно взглядывался, что же происходит там, наверху, возле креста, за конскими ногами и красными плащами всадников.

Он смотрел на вершину надежды и на вершину отчаяния, смотрел и молчал: он ждал. Почтенный раввин знал, очень хорошо знал, каков он, Бог Израиля. Бог этот был безжалостным, имел свои собственные законы, свои десять заповедей, Он давал – да, давал! – слово и держал его, но не спешил.