Я только малость объясню в стихе…

Не отступать же?

Пластик клавиши «Пуск»

Пальцем продавлен,

Сумеречен и тускл

Цвет яблоневый.

Не унывай, майор.

Многая лета!

Пробьёт впотьмах коридор

Наша ракета.

«За новым поворотом Колеса…»

Рэю Дугласу Брэдбери

За новым поворотом Колеса

Всё та же колея; лишь скрип чуть слышен.

К подошве мёртвой бабочкой пристал

Опавший лист – вчерашняя афиша…

Не грянул гром! Окончен карнавал:

Подсчитаны убытки и обиды.

До майских гроз – ещё дожить. Сперва —

Дожить, а там уж будет видно.

Весной острее хочется… весны.

Чтоб в клетке рёбер брошенной ракеты

Цвели фривольно лютики и сныть,

Алели капли ягод бересклета;

Чтоб яд их несерьёзный на губах

Горчил мечтой, не сбывшейся к обеду.

Известно, надвигается беда,

Но – без толку заранее о бедах.

Прольётся дождь, неласков, нехорош,

Прибьёт всю пыль, а вместе с ней – букашку

Утопит в капле злой весенний дождь,

И больше ей совсем не будет страшно;

Не будет стыдно, совестно одной

Держать ответ за вся и всех причастных,

Когда из одуванчиков вино

Дождётся кружки, повода и часа.

Сирень

Ползёт букашка по листу, дрожит и пятится.

Прохожему невмоготу. Сегодня пятница,

И пьяный гвалт вокруг, и стыд, весна-распутница.

А он устал, а он простыл, совсем запутался.

А впереди – и грех, и страх, и покаяние.

Ещё останутся в веках его деяния…

Но не сейчас: в чужом дворе, с улыбкой школьника

Горбатый нос в сирень уткнув, стоит Раскольников.

Он познаёт, хоть по сюжету не положено,

Что всяка дрянь и всяка тварь на свете – Божия,

И даже если ничего внутри не ёкнуло,

Пока сирень ломали вечером под окнами.

По лужам фантики плывут, а тонут винтики.

Букашка падает в траву, никем невидима,

И не склоняя головы, идёт Раскольников

От Петербурга – до Москвы, к друзьям в Сокольники…

Дыра в поношенном пальто, в ботинках Ладога.

Судьба найдёт его. Потом – роман и каторга.

Черна могильная плита, обложка книжная…

Букашка учится летать. Букашка выживет.