Неисправимый бабник. Книга 2

Надо все бросить – все! – и уехать в Карпаты, в леса, там есть уголки, где можно спрятаться, отдохнуть, побыть с собой наедине».

* * *

Эдик заехал за Витей в общежитие, и они вдвоем отправились к десяти часам на свадьбу.

– Ты не принимай все это близко к сердцу, – утешал Эдик Витю по пути к теще. – Лиза – дочь полковника, выросла в тепличных условиях, привыкла, что ей все можно. Ты теперь старайся, чтоб она при тебе, живом муже, не гуляла. Вот что важно. А то, что она уехала пороться накануне свадьбы, это, конечно, ее не украшает, но, может быть, она решилась на такое в последний раз.

– А ты как поступил бы в этом случае? – спросил Витя.

– Я? Трудно сказать. Я посмотрел бы, что сказал Ленин по этому поводу. Наверно, так же, как и ты: простил бы. Маркс говорит о слабости женщины, значит, она не может устоять перед сексом. У него, видать, жена была слабой и не могла устоять перед мужчиной. Любовь – это, брат, очень сложная штука. Иногда она выше нас. Во всяком случае, на какое-то время.

Ты вот не смог найти в себе мужества и убежать вчера от нее из загса. Значит, крепко любишь ее. Думаю, что крепкой любовью сможешь удержать ее, обуздаешь ее натуру. Ну а чтоб не было обидно, гульнешь где-нибудь и сам, отомстишь ей, в долгу не останешься.

– Ты просто гений, Эдик, – обрадовался Витя, и перед ним тут же встал образ Тани. – Если даже у Маркса жена погуливала, то что тогда говорить о Лизе.

– Лиза тоже смахивает на еврейку, ты не находишь? – спросил Эдик.

– Нет, она не еврейка, это точно, – сказал Витя, и в его мозгу снова возник образ Тани.

«Завтра же побегу к ней, чтоб ее увидеть, чтоб насладиться ее чистым, светлым образом. Я буду лелеять этот образ, он будет всегда со мной. Таня никогда не откажет мне в том, чтоб я иногда приходил к ней на работу поговорить, полюбоваться на нее».

Даже Эдик не знал, какие спасительные мысли бродили в голове Вити, когда они поднялись на второй этаж и стали нажимать на кнопку звонка.

Лиза все в той же белой фате открыла дверь, бросилась мужу на шею, впилась ему в губы и сказала:

– Не злись на меня, муженек.

Что бы ты ни думал обо мне, я все равно тебя люблю больше всех, и я доказала это. Теперь я – твоя и только твоя. К черту этих дипломатов, к черту горняков-инженеров. Ты, нищий филолог, неудачливый поэт в рваных штанишках, нестираной рубашке и туфельках, которые просят каши, заменил мне всех остальных. Какие еще доказательства тебе нужны?

Это были страшные слова.