В миру

Люди, по инерции напиравшие с конца шествия, попадали под обстрел бутылками, видели «окровавленные» лица и ужасались. Они безотчетно метались, спеша выйти даже не из зоны обстрела, а из круга ужасных, обезображенных людей. Кто бежал вперед, кто назад, другие пытались заскочить под навес торгового центра, но оттуда их выпихивали заскочившие ранее. Какой-то мужичок с маленькой собачкой на руках пытался заскочить под козырек раза три, пока его не вытолкнули в самую гущу бурлящей толпы. Она, как водоворот, подхватила его, и он лишь в самый последний момент вздел над головой собачонку.

Вскоре он исчез, наверное упал, но собачка осталась наверху, кто-то успел ее взять на руки. Потом я упустил собаку из виду.

Толпа пульсировала, и почти осязаем был ее нарастающий, трепещущий страх. В его вихрях никому не было дела не то что до собачонки, но и до ближнего, лишь животный инстинкт гнал каждого в укрытие. Никому и в голову не приходило, что стекающая со лба жижа имеет сладкий вкус, что в ней есть кусочки овощей, что ран нет, что боли нет.

Всеми овладела бессмысленная и ужасная паника. Толпа металась и бесновалась, и месилась и мялась, будто кипящий студень. Тяжелыми брызгами из него порой выскакивали люди.

И все же страх и паника проходили. Милицейская стража расшвыривала людей, пытаясь проредить толпу. Кое-кто, поняв в чем дело, уже смеялся и вытирал со лба кетчуп. Кто-то только приходил в себя. Толпа бурлила, но уже не так яростно.

И вдруг случилось нечто, вмиг превратившее акцию хоть и в злую, толкуемую законом как хулиганство, но шутку, в трагедию.

Зажатая стражей в прилегающей улочке толпа старичков, давясь от любопытства, все-таки прорвала оцепление и хлынула на площадь, туда, где пока продолжала бушевать овощная свистопляска. Наддавшие сзади на передних зеваки выдавили их сквозь едва удерживавших цепь милиционеров на площадь и передние вклинились в забрасываемую кетчупом толпу, как ледокол в торосы.

Ветераны с транспарантами и флагами оказались в роли авангарда копьеносцев и со страху начали молотить инвентарем по толпе.

Часть из них, не удержавшись на ногах под чудовищным давлением задних упала, кто на колени, а кто и плашмя и по ним двинулась наседающая толпа. Обстреливаемые же на площади, увидев в улочке спасение, наддали навстречу, и началась давка.

Бутафорская кровь сменилась настоящей, вопли страха – воплями боли и уже не страх, а ужас заполонил все вокруг.