В миру

Что они сейчас думают, как живут, есть ли у них силы и здоровье выдержать все свалившееся? И то – какие, кроме святой родительской веры, могут у них быть доказательства того, что я не злодей? А главное, им неизвестно, что с их сыном, где он, жив ли, здоров, а может быть и мертв. Эти мысли были страшнее самой изощренной пытки. Нервы мои дрожали тугой струной, готовые в любой момент лопнуть.

Ради того, чтобы облегчить жизнь старикам я уже готов был выйти и сдаться, но сдаться, значило вчистую проиграть гонку.

Упустить самый быть может главный в жизни вызов, навсегда отвернуть от себя судьбу и догнить, может быть и очень долгий, но никчемный век. Ибо судьба благоволит сильным. Ну и иногда раздолбаям.

Я верил, что старики, только дай им весточку, воспрянут и ободрятся, вернутся к жизни надо было лишь придумать, как это сделать. И я придумал. Я уехал из Штырина, на рейсовом раздолбанном пазике, через поля и леса, с хитрой пересадкой, до которой я оттоптал по полям километров десять, в Заилань – райцентр, что находился в полусотне верст от Штырина.

Между границами этих двух районов, вклинивалась полоса земель другого региона. Этой заячьей петлей я рассчитывал усыпить, если что, бдительность погони.

В Заилани я купил тетрадь, ручку, конверт, марку – написал письмо, указав адрес соседки из крайнего подъезда, большой маминой приятельницы и человека несомненных моральных качеств. Опустив письмо в ящик я быстро, даже не поняв, что такое Заилань, исчез.

***

Несмотря на письмо, тревога лишь усилилась.

Теперь к переживаниям за родителей добавилось беспокойство за то, дойдет ли письмо, не затеряется ли, передаст ли его соседка. От тоски и тревоги, да и от безделья, я начал попивать.

В собутыльники я выбрал Юрыча, о чем вскоре пожалел. Юрыч во хмелю и Юрыч в трезвости были двумя разными людьми. Выпив, Юрыч становился параноиком, агрессивным, но с агрессией внутрь себя. Шумный и многословный, пьяный Юрыч отличался от себя трезвого, как неизмеримый простор неба от тверди земной.

В нем бушевали грозы и рвались во все стороны ветры, сотни тонн влаги изливал он из своих мрачных, тяжелых туч и не было от этого спасения. Он клял всех и вся, прыгал и скакал, хватался за ножи и исполнял с ними абречьи танцы. Поначалу я испугался, но довольно быстро понял, что опасности нет, что это нечто напоминающее горский танец, очень искрометный и зажигательный, неистовый и оттого, для непосвященного, страшный.