В миру

И так сделать, чтоб всех этих дровосеков и сапожников проняло, ты понял? Чтоб они, взяв в трамвае газету все фамилии, кроме Коноводова забыли! Уяснил? Давай, Маратик, я на тебя надеюсь!

– Понял, Сергей Антонович, – нарочито вздыхаю я. – Когда приступать?

– Сейчас.

– Сергей Антонович, не успею.

– А ты успей! Как говорится, бешеной собаке семь верст не крюк…

– Хорошо, ради вашей доброты… – вздыхаю я.

– Ты, Марат, зубы не скаль. Я о тебе, дураке, думаю. При удачном исходе считай, поступил ты уже на журфак, на вечернее.

Коноводов сделает.

Вот это новость!

Вот это я понимаю!

Я покосился на Деда – не похоже на розыгрыш. Да и не шутят с мечтой, это слишком жестоко. Антоныч же, несмотря на грубоватость манер, мужик чуткий.

Со времени устройства в цеховую газету пытался я сотворить что-нибудь на журналистском поприще. Я участвовал в конкурсах, набивался в газеты внештатником, был готов на любые условия, подшил в папку заметки и носился с ней, как с писаной торбой. И везде пролетал.

И слышал всегда одно:

Так и так, парень, задатки у тебя есть, но надо больше работать… Да и биография у тебя, цех-мех, сам понимаешь. Вот если бы у тебя был диплом. Ну, или хотя бы ты учился… Да даже просто числился на момент приема на работу…

Мне жали руку, улыбались, а в глазах читалось, – ну куда ты, право слово, со свиным рылом, да в калашный ряд?! Получил синекуру в многотиражке, сиди и не рыпайся.

Стоит ли говорить, что разговор с Пыряевым меня окрылил.

Прямиком от Деда, я, не взглянув на Люсеньку, ринулся собираться на интервью.

Меня трясло так, что я не мог даже поменять батарейки в диктофоне. Чтобы унять мандраж, я решил закурить. Когда вместо зажигалки я защелкал пальцем по колпачку авторучки, то понял – нужен резкий ход. Я вспомнил, что у меня в загашнике где-то «было» и извлек его на свет божий. Было оказалось половиной бутылки коньяку, и тут же сплыло. Сразу же потеплело в груди, в голове взбушевал и унялся ураган.

И вскоре я уже вышагивал по редакционному коридору.

Раньше я не замечал этих плохо окрашенных стен, их неопрятную кривизну и замызганность. Как и они, уверен, не замечали меня – безразличные ко всему, обо всех вытирающие усталый и обреченный, как у нищего, взгляд. Ничего, скоро взглянете на меня по-иному. Я буду первым, кто вырвется отсюда сам, не на пенсию и не вперед ногами. Я буду первым, кто, решив свою судьбу, покинет ваше бессмысленное сиропитальное убожество. Скоро все заговорят обо мне.