Из варяг в греки

Захотел себе оборванку взять без роду-племени. А знаешь, хочется мне очень на сестру твою поглядеть. Чего он такого в ней нашёл?

Будто услышав его слова, в избу вернулся Свенельд. С ним – двое гридней. Они вели под руки девушку в льняной рубахе без рукавов, какие носят рыбаки. Светлая коса распушилась и горела ореолом волос на солнце.

Девушка уже не брыкалась. Нож выбили из рук, сами руки свели за поясом, от укусов отвывернулись.

Исподлобья надуто глядела волчица.

– Хельгу привели, – кивнул Свенельд.

Асмунд кисло оглядел её. Ямочка на подбородке и чуть вздёрнутый нос в мареве веснушек. Глазища таращит злобно.

– Оборванка и есть, – сплюнул, и добавил для девочки в углу, – ты, небось, краше будешь, когда подрастёшь.

– Иди повозку готовь, – сказал Свенельд Асмунду.

Они были ровесники, одного звания – огнищане. Это значит, при огне очажном Ингвара, то бишь, Игоря самые близкие. Только Свенельд из Скандинавии, а Асмунд – датской крови. Оба варяга недолюбливали друг друга, но ценили свои места при князе, и волю личному не давали.

– Я-то пойду, – Асмунд неспешно поднялся, – да только лучше ты ей шейку-то скрути, и в реку. Скажем, сама бросилась.

– Кончай болтать! – Свенельд толкнул Хельгу, и гридни поволокли её на улицу.

Заскрипела телега, в избу внесли окованную медью скрыню. Асмунд поднялся с пола, со вздохом оглядел её, приоткрыл.

– И за что вшивому лодочнику такое богатство?

Выудил двумя пальцами из-под крышки серебряный гривенник, сунул за сапог.

В скрыне было много сотен таких гривенников – вено за украденную невесту. На сто двадцать гривен. Лодочник Торольв, по мнению Асмунда, должен был от радости света не видеть. Но Асмунд был уже далеко, когда Торольв увидел злосчастную скрыню и услышал от сыновей, что его душу увели киевские варяги. И когда Торольв схватил копьё и погнался вслед отряда, но выбился из сил и горько плакал, кусая землю.

Хельга сидела на лошади. Впереди ширилась спина Свенельда и мощный круп его коня.

На шее у Хельги мерцала нить речного жемчуга – подарок Ингвара, на плечах – куница, пояс с малахитом и новые поршни на ногах.

Руки её были связаны. А если б и не были, то лошадь её всё равно привязали удилами к седлу Свенельда, и сама она не могла править ею.

В душе боролись страх и гнев, и от того на лице рассеялось невнятное чувство. Хрупкое равновесие – либо рыдать, либо зубами рвать. И только напряженная работа мысли не пускала скатиться туда или сюда.