Судьбы. Сборник невыдуманных историй

Господи, если ты есть, яви милость свою, дай силы пережить испытания, посланные то ли тобою, то ли противниками твоими!

И опять у Настасьи земля ушла из-под ног, оборвалось все внутри. И радость, и ужас. На эмоции сил не осталось. Опустилась на стул, обхватила голову руками, так и застыла. А дочки тут же стоят, жмутся к матери, ничего не понимая.

Ситуацию разрешил вошедший в дом Иван. Сел рядом, помолчал. «Значит, так, не казни себя. Я уйду завтра. Прости, если что не так, обидел и вообще, – не выдержал, захрипел, по щеке поползла слеза, – завтра уйду, камнем на шее висеть не стану».

Настя заплакала тихими, примиряющими с обстоятельствами слезами, зашмыгали носами Лида с Глашей. Иван Петрович, сгорбившись, заковылял на улицу, хотелось курить и одновременно выть волком: «Ох ты жись, етит твою…»

И опять жизнь перевернулась. Настя не спала несколько ночей, все думала, что да как. А потом наводила справки и наконец-то получила долгожданное письмо от Матвея и написала ему честно, какую злую шутку сыграла с ними судьба.

Ждала возвращения мужа неистово, со страхом и молитвой.

Матвей отвечал редко и сухо. На условия содержания не жаловался и ничего не просил. Изможденный, обтянутый кожей скелет, горящие живым огнем глаза возникали то и дело в сознании, и Настя, отрывая от себя и детей последний кусок, собирала посылки. Судя по всему, до адресата доходили немногие.

Иван Петрович по-прежнему старался заботиться и помогать им, но Настя, стыдясь и каясь, отвергала помощь.

В конце сорок седьмого, отсидев больше двух лет в сталинских лагерях за побег из поезда особого назначения, Матвей вернулся домой.

Настя бросилась к мужу, прижалась, осыпала поцелуями. Слова застревали в горле, спрашивали глаза. Дочки сторонились и побаивались, забыли…

Вошедший обнял повисшую на нем женщину, задумчиво поцеловал в макушку, замер, вдыхая забытый запах. Осторожно отстранил Настю и, не выпуская из рук, обвел взглядом: «Ну что, жена, накрывай на стол, муж с фронта вернулся».

Смолоду не очень-то ласковый Матвей теперь казался совсем чужим, колючим. Осушил разом граненый стакан самогона, зажевал кусочком домашнего хлеба, ткнулся было ложкой в сковороду с картошкой, да отодвинул угощение, повернулся к дочкам, вздохнул протяжно: «Что, не признали? Идите ко мне, расскажите, как поживали, как мамка чужого папку вам привела?» Девочки, услышав угрозу в словах чужака, вцепились друг в дружку, вжались в стоящий за ними комод.