Верх

И в глазах у него… не могу я об этом.

Как назвать её, эту привязанность? Не может же это быть – любовью?!

…Мы идём по тропе обратно. Из тайги.

Совсем обратно, необратимо. В глазах плывут мои любимые болота, рыжие, зелёные, оранжевые… корабельные сосны единственного сухого места в нашей тайге – по нашему фольклору, «Сахары». Он теряет тропу – и мы взбираемся с ним на тригопункт – перед глазами наша великая тайга. Я очень устала. И он кладёт руки на перекладину верхнего этажа вышки – вокруг меня, так было только ночью – вокруг меня его руки.

Мне хочется лбом прижаться к его плечу, но я только поправляю ему ворот… второе прикосновение.

Вы помните осенний Кражуркан – и ультрафиолет его, и алость, и ту невероятную усталость, с какой на юг проходит караван. И августа последнюю модель: все обнажённо, искренне и тонко – рисунок гениального ребёнка, торжественную эту акварель…

Этой ночью он меня поцеловал.

Я резко отодвинулась, отвернулась. Он, глухо: я больше не буду этого делать.

… На другой день мы вышли в цивилизацию.

Ощущенье самое тяжёлое – хочу обратно, не хочу людей и звуков, хочу тишины моей тайги. Проторчали два часа в книжном магазине – здесь, в магазине Фактории – такие книги, где ещё найдешь? Он доставал с полок одну, другую, читал вслух, хохотал.

Ночёвка в конюшне, на сеновале. Центральной – это по нашим хохмам: ЦК – центральная конюшня. Мы все четверо закопались в сено. А утром… или ещё ночью, я же не высыпаюсь… он вытащил меня из моего гнезда: подхватил под плечи и колени и – к себе.

Мы же за этот месяц ни разу не были врозь – ни днём, ни ночью.

«Зверёнок… не уворачивайся… я так безбрежно счастлив с тобой».

Подруга

На них в те дни прощанья смотреть было нельзя. Они же разъезжались по разным городам, и Шеф стоял у самолёта, подошел к самому трапу под предлогом вещи донести. Она на него смотрит из иллюминатора, а он стоит, и в глазах – слёзы.

У этого железного Шефа!

Ну, я думала: да разъедутся, и всё. Не может ничего из этого быть, потому что не должно.

Ленка не говорила о своей семье, о школе, не хотела. Но ехать обратно она не хотела так, что прямо страшно было за неё.

Она… я потом поняла. Она единственный раз жила настоящим. Не книгами своими. А о будущем если и думала, то потому только, что мы все ей говорили: у тебя же всё в будущем!

Дневник

Я сунула в его полевую сумку свои стихи. Он тихо проговорил: не забывай меня, ладно?

Споткнувшись, пошла по трапу.