Служу слову

Они росли, а с ними сила,

И утверждалась мысль,

И слово каждое таило

В себе глубокий смысл.

Давило, жгло мне душу слово,

Толкало на дела.

И я ушёл с крыльца родного

Туда, где даль жила.

А там меня мечта зазвала

В литературный круг.

Но двери, к слову, открывала

Мне мама – верный друг.

В соцветье строк

Прими собранье пёстрых глав,

Небрежный труд моих забав.

    А. С. Пушкин

Сквозь звуки вальса Мендельсона

Я слышу голос аонид:

«У Пушкина сама Истома

Ногою медленно кружит.

А у тебя страсть к новоязу,

Скупа строка, тяжёлый слог,

И ты не ел в пути ни разу

Нетленный страсбургский пирог».

Я был смущён, но, сбросив шоры,

Увидел двух эфирных дам —

«Дианы грудь, ланиты Флоры»,

Упругий и подвижный стан,

Лазурны очи, мглисты бусы,

А на устах таёжный мёд.

И вновь напомнили мне музы:

Как прелесть «ножкой ножку бьёт».

И как сошлись «вода и камень,

Стихи и проза, лёд и пламень».

И этим благодатным днём

Я музам слова благодарен,

А Пушкиным – я потрясён!

Беловодье[4 - Беловодье – легендарная страна свободы в русских народных преданиях.

Именно к нему восходит образ текущей с неба Молочной (Млечной) реки в русских сказках и сказаниях. Образ Беловодья частично переплетается с образом невидимого града Китежа.]

Искали люди к Богу путь,

О волюшке мечтали,

Но воля им дала хлебнуть

И горя, и печали.

Молочных рек искал народ

С небесной кашей манной.

И двигался славянский род

К земле обетованной.

Через Сибирь шли на Алтай,

Там, в Беловодье где-то,

Среди лесов построен рай

На самом срезе света.

Там нет ярма и нет бояр,

А в паспорте «печати»,

Там на холме стоит алтарь,

Но нет церковной знати.

Свободен, волен там народ,

Мораль несокрушима,

Её и старость не берёт,

И смерть проходит мимо.

Тянулась в Беловодье нить,

Где русский род с поклоном

Хотел не по уставу жить,

А по мирским законам.

Нагота

Не шевельнуться, не вздохнуть

Не мог при этой даме —

Пленяла маленькая грудь

С курносыми сосками.

Упругий девичий живот,

Тугие ягодицы.

И небольшой губастый рот

Любвеобильной жрицы.

Коснулся взор точёных ног,

Молочно-белой шеи,

Задел венерин бугорок

И утонул в купели.

А мысль, влетевшая в уста,

Заметила игриво,

Что из одежд ей нагота

Всех больше подходила.