Коза Урюпинская

У меня, считай, всю жизнь руки нет, а болит… На погоду-то иной раз моченьки нет терпеть! То ладонь чешется, то в мизинец стреляет… А пальцев-то уже седьмой десяток как нету. Нету, а болит…

Под утро белесый туман молоком пролился в речную долину, накрыл нас с дедом сырым, словно мокрая простыня, облаком. Кусты на берегу исчезли, и сам берег перестал угадываться на фоне утреннего неба, и только над самой водою – ладони на две – стоял теплый прозрачный воздух.

Вдруг в белом тумане, словно на фотобумаге, медленно проявлялась черная фигура.

Шлеп, шлеп, шлеп… Послышались осторожные шаги по мелководью.

– Тиххха! – шепчет дед Хрисанф и тычет рукой в сторону шлепания. – Гусь! Гусь идет…

Дед Хрисанф потянулся было прошептать мне что-то на ухо, но обжегся о горячий чайник.

– От ё!

Гусь вздрогнул и повернулся к нам.

– Честь и место! – заторопился дед Хрисанф. – Николай Тимофев! Тимофеич! Колюшка! – кричит дед. – Присаживайся чаю пить! Гостем будешь!

– Некогда мне…

Но дед уже вскочил, уже тащит Гуся к костерку.

– Вот это Колюша, – говорит он мне. – Первейший по нашим местам рыбалка! В сухом сапоге карася словит!

Гусь смущенно шмыгает носом, стоя на одной ноге. Другую он приложил босой ступней к колену – пытается ее отогреть.Ему лет десять, он долговяз и тощ. На нем длинное черное пальто, схваченное у горла английской булавкой при полном отсутствии пуговиц. Но самое потрясающее на Гусе – старая казачья фуражка, так надетая на самое ухо, что непонятно, как она держится на голове.

Только приглядевшись, вижу я, что держит фуражку бельевая резинка. Гусь ловит мой взгляд и отворачивается.

– Пойду я…

– А чаю?

– Я уж дома. Я от горячего простужаюсь… Внутри горячо, а снаружи холодно…

– На службу что ли торопишься? – спрашиваю я. – Ай, не в милицию?

Одним глазом, поскольку другой прикрыт козырьком, Гусь так зыркнул на меня, что мне показалось, будто у моего виска свистнула пуля.

– Это фуражка не милицейская!

– Как же не милицейская, – не унимаюсь я.

 – Околыш-то красный!

– Это фуражка казачья, – все так же четко, как глухому, говорит мне Гусь, пристально изучая свою босую ногу, цветом не уступающую околышку.

– Тю… А что ж это войско что ль такое? Кавалерию ж расформировали!

– Войска нет, – дрогнувшим голосом говорит Гусь; – а казаки есть!

– А где же это написано? В газете или в книжке какой?

Гусь сопит, видно, затронул я больную тему.