Горечь

Я поражалась вновь своей недетской боли

В повторах бед своих, в пылу чужих атак,

И на ходу судьбы жила, меняя роли,

Чтоб доказать тебе, что я – не просто так!

…Я больше не могла дышать тяжёлой местью,

Но холод новых стен менялся сам собой,

Их двери навсегда жгли руки липкой жестью,

И отпечаток тот стал тоже типовой.

Я поняла тогда, что двигаюсь по кругу,

В котором твёрд закон былое ворошить.

Ушла сама в себя. К единственному другу.

И на исходе сил – вдруг захотела жить.

Сама себя нашла, сама себя согрела,

Тебя похоронив за прошлые дела…

Я выросла —

когда

ты разом постарела.

Я выучилась жить —

когда ты умерла.

Кем стать?

Во времени есть уникальное средство —

Понять, что дало нам далёкое детство.

Ах, Тула! Я школьница класса второго.

Волшебный проектор включается снова…

К несчастию, в Туле есть место для скуки,

А с ней зарождаются страшные злюки:

Напротив подъезда, в ажурной беседке,

Средь ясного дня затаились соседки.

И всех замечали, и всех обсуждали.

Кого донимали, кого – осуждали.

Идёт дядя Вася со смены с завода.

Уставший, как будто опущенный в воду.

Расспросят: а сколько же он получает?

Кого привечает, когда заскучает?

Ужель после смены один отдыхает?

Не видно, не слышно… А может, бухает?

Проходит вблизи нелюдимая Ира,

Которая часто рыдает в квартире.

Душевнобольная – но как дальновидна!

Что следует дальше – вполне очевидно.

Они к ней с приветом, они к ней с поклоном…

Она – поскорее исчезнуть со стоном.

Неспешно ползёт одинокая бабка.

В дырявых галошах, и платье как тряпка.

Когда-то трудилась в колхозе на нивах,

Но имя её затерялось в архивах.

Под старость рассталась, конечно же, с тяпкой

Без имени – просто дворовою бабкой…

Соседки навряд ли ей помощь предложат,

А смотрят – как будто вот-вот уничтожат.

А вот наша строгая классная дама.

На усиках пот, на затылке – панама.

Двойной подбородок, на нём бородавки,

На каждом кармане – от вора булавки.

Соседки её уважали безмерно.

При ней говорили раздельно и верно.

Но только прошла – распекали ужасно!

За что? И самим это было неясно.

Идёт почтальонша с увесистой сумкой.

Соседки хихикают с мерзкою думкой.

Что в сумке её не газеты – продукты,

Видать, понесла колбасу или фрукты.

А может быть, хлеб? Или к чаю печенье?

Для этих особ всё имело значенье.