Блэк Виллидж

Вторая сводилась к тому, что Гудман уже много месяцев как взвалил на себя техническое руководство нашей группой и тем самым был облечен властью, заведовал нашим общим существованием. Третья же заключалась в том, что нам нужно было любой ценой сохранить этот шанс на свет и, стало быть, ни в коем случае не подвергать его угрозе неуместным движением.

Прошел второй час, потом со стороны пламени и Гудмана, со стороны прожигаемых костей Гудмана, со стороны его усталой плоти, его белесых сухожилий, со стороны его твердой, как у мумии, кожи с ее трещинами, с ее старыми-старыми трещинами, донесся звук: пламя таки занялось.

– Пламя занимается, – прокомментировала Мириам.

– Да, – сказал Гудман. – Но не думайте, что мы свое отыграли.

– У тебя сгорит рука, – сказал я.

– Не думайте, что мы свое отыграли, – повторил Гудман.

У него была странная интонация.

– Двигайтесь только по моему указанию, – подытожил он.

Теперь, когда занялось пламя, наконец стало видно его лицо. Ну и наши лица тоже. Мы уже так давно шли без света, что сама мысль о том, что можно обладать физиономией, вернулась к нам как грубый, заставивший окаменеть от своей непристойности факт.

Мириам кусала губы, чтобы не взвыть от ужаса. У Гудмана была голова взлохмаченного волка, искромсанная голова с чернеющими на дне запавших глазниц глазами, наблюдательными и грезящими одновременно. Мириам уже не выглядела как оставшаяся у нас в памяти принцесса из дортуара, ее наполовину человеческую мордочку обезобразила короста копоти, месяцами осаждавшейся и въедавшейся в кожу; глаза прятались под густыми, расхристанными ресницами, казалось, они жалким образом светятся, будоражимые всплесками безумия. Что до меня, как поведала потом Мириам, по моему виду можно было подумать, что меня просмолили, а потом избороздили каким-то зазубренным инструментом, например гребнем. Ничуть не лучше были и наши тела.

– Я вижу ваши лица, – сказал я.

– Хватит, Тассили, – сказал Гудман. – Не думай, что мы свое отыграли.

– Но свет именно для этого и служит, – сказал я.

– Для чего? – вмешалась Мириам.

– Для игры, – сказал я.

– Вовсе нет, – сказал Гудман. – Если он для чего-то и служит, то разве что для начала.

Гудман состроил от боли гримасу, потому что пламя норовило подкормиться пальцами его левой руки, которой он размахивал теперь как факелом.

– Ты рискуешь выгореть, – заметила Мириам.

– Это медленный, запредельно медленный огонь, – объяснил Гудман. – Тут хватит на дни и даже на годы.