Полупрозрачный палимпсест

Вы ведь иерей, кажется?» – «Дьякон…» – «Простите, забыл: как давно вы за границей?.. Девять? Впрочем, я не так сказал, надо было – „в чужих краях“, как прежде говорилось. За границей говорили, когда знали, что вернутся же когда-нибудь, было куда возвращаться. Эмигрант, если настоящий, совсем иначе понимает «границу»; для него это ров и вал и разводной мост. Партия Седого Гостя из последнего акта: „От нас никто ни Бога не отнимет, ни родины – хоть родина от нас сбежала…“, сбежала – за границу. Но на стрежу супротив не сгребешь».

 – «Что это значит?» – «Значит, что, мол, жмись ближе к берегу, коли не хочешь, чтоб отнесло. Да. А как… жена?» – «Аня… хорошо. Устает, конечно: на ней дом, дети, потом частные уроки…» – «Аня! Отлично помню ее, постойте, когда это было?» – «На нашей свадьбе, в девяносто четвертом». – «Да. Она была похожа на Агнию – помните, в „Первом круге“? Не помните? Невеста этого осла… как его? Изотов? Кононов? Никонов? Крупнотелый, в пенсне и кителе, вспоминает ее ночью, снег идет тоже крупный, на развалинах той самой церквушки, где и… Забыл, как его, вот щекочет лоб перышком…»

Митя Солженицына читал очень давно, книгу эту так подробно не помнил и только слегка пожал плечами.

Николай Львович снял очки и смотрел на него, потирая нос и немного сощурившись. Вдруг спросил: «А как вы спали?» – не так, как это обыкновенно спрашивают, ожидая привычного отзыва на известный пароль, а как если бы ему и вправду очень хотелось это знать. Митя опустил глаза, уклоняясь от пытливого взгляда дяди, и мгновенно вспомнил какой-то обрывок своего сна. «Да так… не лучшим образом». – «Вы в какой гостинице остановились?» – «„Арден“, би-эн-би, семейное заведенье. Тюль на окне, филодендрон на подоконнике, на кровати белое рядно, на кресле чехол, портрет Елизаветы в столовой, чай „Граф Грей“ в бумажных мешочках, английские лепешки с маслом». Отчего-то Николаю Львовичу услышанное пришлось по душе; он снова надел очки, спустив их на нос, и сел повыше. «Какой Елизаветы?» – «Что? А… Первой…» – «Да», – сказал дядя и, достав из тумбочки толстую тетрадь в клеенчатой обложке, стал ее перелистывать. Найдя нужное место, он про себя быстро перечитал его, закрыл тетрадь и отложил ее возле себя на одеяло. Потом опять с едва ли не веселым любопытством посмотрел на Митю поверх очков и сказал:

– Какая разница между ослом и оселком? Знаете, в зачарованном лесу, куда все у него приходят изнуренными, разбитыми, едва дышащими, – там вдруг оживают.