В кресле под яблоней

Само это место, поднятое над обыденностью, отстраненное от нее, уже было эквивалентом будущего и так трогающего звучания. И что есть музыка? О жизни летучей сквозная печаль. Поэтому любое подлинное искусство всегда соотносимо с музыкой. Признаюсь честно: для обыденного употребления мне все еще хватает Моцарта и Шопена. И, как ни странно, я люблю джаз.

Но только своего приятеля Германа. Недавно узнал, что существует даже термин – джаз Германа Лукьянова. В нем ничего разухабисто-ресторанного.

Это маленькие симфонии, в сущности, те же ноктюрны, только уже современные.

В конце концов, перестройка добралась и до Кобана. Прежний председатель открыл рядом с кладбищем карьер. Щебень был первоклассный, а главное – бесплатный, и сразу пошел в дело. Разворачивалось строительство домов для переселенцев из Таджикистана. Целый поселок вырос на холме за домом Петра Васильевича, радуя основательностью построек, ухоженными дворами и огородами.

Русские, татары, казахи, армяне – кого только не принесло из бурлящей Средней Азии в спокойную Беларусь.

Принесли сюда они свою тревогу и не выплеснувшуюся до конца агрессию. «Душманы! – припечатала их моя мама. – Кто вас сюда звал?» – «Мать, там стреляют. Убивают просто так. Останавливают автобус, выводят и расстреливают – кулябцы памирцев, памирцы кулябцев. А то и просто так – кто кому не понравится. Мать, я не хотел убивать, не брал оружие». – «Почему это у нас никто никого не стреляет?» – «Потому что вы такие умные».  – «Уж не такие дураки!»

Помню, татарин Равиль задавал в бане риторический вопрос: «Ну кто я?! Родился на Урале, рос на Дальнем Востоке, женился в Душанбе, сам татарин, а живу среди белорусов?!»

Когда существовал Советский Союз, бывший главным адресом живущих в нем народов, такой вопрос не возникал. Равиль всегда оставался, прежде всего, советским человеком, куда бы ни забрасывала его судьба. Таким он и останется до самой смерти.

Так же как в эпоху поздней Римской империи считался гражданином Рима и любой житель провинции, гордо повторявший – несть ни эллина, ни иудея.

Рим рухнул, только убедившись, что его политический импульс, самый мощный в истории, уже прочно закреплен в новой религии. Тоталитарный импульс начального христианства – от хаоса многобожия и многовластия к гармонии единобожия и единовластия – сохраненный и развитый церковью, докатился до наших дней.