Бумага всё стерпит. Восемнадцать рассказов

Какая культура, такие и блага! Хотя, с мамой у них нормальные отношения, мама всегда просит тётю Клаву за мной приглядывать, ключ у неё есть.

Она-то, тётя Клава эта, нас с Гариком и застукала и ввечеру, конечно, маменьке заложила. Это было в четверг, ещё на каникулах. Боже, какой случился скандал! Оказывается, это я у нас потаскуха и блядь каких свет не видывал, а ещё, конечно, неблагодарная мразь, испортившая своей матери жизнь. Это потому, что я потеряла СВОЮ девственность на ЕЁ диване, в ЕЁ гостиной.

Моя девственность, между прочим, – это единственное что принадлежит только мне, а диван её я от крови своей замыла, даже следов не осталось. И, конечно, ей глубоко наплевать на то, что я девственность эту отдала любимому человеку, самому лучшему человеку на свете, и у него, между прочим, нормальная мама, которая приносит кофе вместо того, чтобы орать и обзываться. Школу закончу и уйду от неё к Гарику, пусть одна кукует в своих безвкусных пошлых хоромах.

В пятницу она потащила меня на свою работу.

Даром, что ехали мы на служебной Волге, всё равно дышать от пыли было нечем. Две беды в России – дураки и дороги.

Дядя Паша оказался парторгом на мебельной фабрике, расположенной в таких ебенях, о которых я только в сводках по району читала.

На фабрике этой всё завалено каким-то мусором, обломками и обрезками, как после бомбёжки. А тут мы с маменькой: такие фифы на каблучках, она в костюмчике льняном, я в платьице мини, а-ля французская школьница. И обе в колготках, потому что голые ноги – это дурной тон, даже в жару порядочная женщина должна надеть тонкие нейлоновые колготки.

У них было душное совещание в скушной комнате, посреди которой кружила жирная жужжащая муха. Думаю, это был мух, такой же жирный, назойливый и никчёмный как дядя Паша, которому моя нравственная маменька раздавала недвусмысленные авансы «жаркими» взглядами и пошлыми подхихикиваниями. Это вульгарное поведение настолько несоответствовало её строгому опрятному виду, как перевод в фильме «Анжелика» не соответствовал тому, что происходило на экране: когда великолепная Анжелика, одним взглядом, брошенным из-под густых ресниц, поднимает бурю страсти в сгорающем от нетерпения юноше, он почему-то строгим закадровым голосом вышколенного КГБэшника говорит ей что-то постное типа: «Вы прекрасны, мадам».

Но, если честно, нам с Гариком было всё равно, что КГбэшник говорит Анжелике, потому что мы выглядели как взрослые.