Перед восходом солнца

Но, милочка! Ты ведешь себя так, точно я его… Чем я виноват? Разве я его приглашал?

За дверью слышны тяжелые шаги.

Эх, пришла беда – отворяй ворота.

Без стука входит Кааль. Это двадцатичетырехлетний неуклюжий деревенский парень. Видно, что он старается казаться светским и, главное, богатым человеком. У него грубые черты лица, все лицо его выражает смесь глупости и нахальства. Он в зеленой куртке, пестром бархатном жилете, темных брюках и лакированных сапогах. На голове зеленая охотничья шляпа с петушиным пером.

На куртке роговые пуговицы, на часовой цепочке оленьи зубы и т. д. Заикается.

Кааль. Д-д-добрый вечер всей компании! (Замечает Лота, смущается, замолкает и приобретает довольно жалкий вид.)

Гофман (подходит к нему, подает руку, говорит ободряющим тоном). Добрый вечер, господин Кааль!

Елена (недружелюбно). Добрый вечер!

Кааль (тяжелыми шагами пересекает комнату, подходит к Елене и подает ей руку). Д-д-добрый вечер и вам, Елена!

Гофман (Лоту). Разреши тебе представить господина Кааля.

Он сын наших соседей.

Кааль скалит зубы и мнет в руках шляпу. Неловкая пауза.

Прошу к столу, ребята! Все ли здесь? Ах, а где же матушка? Миля, попросите фрау Краузе к столу.

Миля уходит в среднюю дверь.

Миля (кричит из сеней). Хозяйка! Хозяйка! Идите есть! Вам велят идти есть!

Елена и Гофман смотрят друг на друга и понимающе смеются, затем одновременно смотрят на Лота.

Гофман (Лоту). Деревенская простота!

Появляется расфуфыренная фрау Краузе.

Она в шелку и с дорогими украшениями. Манера держаться выдает спесь и чванство.

Гофман. А, вот и мама… Разреши мне представить тебе моего друга доктора Лота.

Фрау Краузе (делает невероятный книксен). Я так рада. (После небольшой паузы.) Уж вы, ради бога, не обижайтесь на меня, господин доктор. Я прежде всего должна перед вами извиниться. (Говорит чем дальше, тем быстрее.) Извиниться за мое давешнее обращение с вами. Вы знаете, вы понимаете, просто голова идет кругом от этой уймы бродяг.

Вы не поверите, прямо беда с этими попрошайками. Да и крадут они, что твои сороки. Конечно, не в пфенниге дело. Что над пфеннигом трястись. Талера и то не жалко. А вот у Людвига Краузе баба – так жадна, так жадна! Прямо жила какая-то – последнему нищему и то не подаст. Муж ее с досады помер, потому как потерял какие-то две тысячи талеров. Не-ет! Не-ет! Мы совсем не такие. Посмотрите-ка на этот буфет, он обошелся мне в двести талеров без пересылки.