Мировая поэзия. Том четвёртый

Оглянуться!

Шум листвы берез, рой комаров,

когда еще меня побеспокоят?

И мат отборный русских слов,

не огорчит уже меня и не догонит.

Суть отражения разлуки ее примет,

пусть даже через чью-то призму,

вокруг любой не значимый предмет

свидетель нашей трудной жизни.

Среди народной суеты и шума,

на станциях, вокзалах и портах,

жизнь течет достаточно угрюмо,

часы и дни теряются в годах.

И не припомнить всего, что было

тянулась пассажирская ходьба,

меня ласкала, медленно сверлила,

да издевалась на всём пути судьба.

Но только брёл я дальше и всё дальше,

мимо проносился шум железа и листвы,

а мысли ныли, казались мне уставшими,

судьба перешагнула за предел черты.

Право дышать и открывать все двери,

по европейским шляться переулкам,

я разменял на все свои потери,

разложенных по тамошним шкатулкам.

Куда деваться? На запад, на восток?

Меня в бой ведут понятные слова,

за жизнь семьи, за воздуха глоток,

за это неустанно радеет голова.

Нырнул я в немеющее время,

где око вездесущего пера,

снимает все мои сомнения

и жизни продолжается игра.

Тут не нужны ни отпечатки пальцев,

ни штамп прописки на точку места,

здесь рядом белки, зайцы, иностранцы

и все в объятиях благородства немцев.

Не отыскать мне горизонт на вертикали,

я вдалеке и плохо вижу впереди,

зато я замечаю дно в своем бокале

и волосы седые на груди.

Чего тускнеет календарь судьбы,

листочки сыплются, как осень.

Со временем оспорю суть беды,

оно в конце тебя не спросит.

Останутся полиграфические слепки,

ирония исчезнет вместе с прахом,

мы просто в жизни марионетки,

по сторонам глядим со страхом.

Я, как поэт смогу наверняка,

свое кукареку с надрывом в атмосфере,

во всю гортань скорпиона, петуха,

оставить на страницах в полной мере.

Вдруг, случится и строки долетят,

до каждого, кто хочет стукнуть,

по всей системе паутин, преград,

что нам мешают и не дают мяукнуть.

Плевать на даты и часы,

жизнь книгой подытожить, чудо!

Судьба меняет цвет полосы

и нас преследует обычная простуда.

Уже достаточно, на чем печать

моих тревожных, мудрых мнений,

привыкших злобно отмечать,

порывы муз прикосновений.

В просторах вечерней пустоты

почтительная тишь и благодать,

уверен я, проснешься ты,

моя семейная кровать.