Фантом

Однако Царь Иудеев не проявил ни одного из перечисленных симптомов (значит, мне все-таки врут) и преспокойно ответил:

– Сын Божий, в самом общем понимании, есть корпускула Света, поглощаемая чем-то или кем-то «мгновенно», отдающая при этом всю любовь (энергию), что положена в нее Отцом и что несла в себе до момента «встречи». В этом смысл ее рождения (выделение Отцом из себя) и существования.

Иисус обернулся к иудеям:

– Дети Божьи приходят в мир даровать любовь Бога… ближнему своему.

Толпа разразилась проклятиями, а я с превеликим удовольствием перешел с винограда на финики, выбрав самый крупный на горке:

– А после?

– Воскрешение, – улыбнулся обвиняемый (непонятно в чем, по крайней мере, одному из собравшихся, то есть мне), – возвращение обратно, в лоно Истока.

– Но человек смертен, – я, старательно прожевывая сладкую мякоть, перевел взгляд с Иисуса на короткий меч Лонгина, «подмигнувший» мне солнечным бликом.

– Душа – нет, – державший передо мною ответ Царь Иудеев старательно не замечал сарказма.

 – Свершенный подвиг обогащает ее, а значит и Создателя, познанием себя как жертвы.

– Как-то тяжеловесно, – усмехнулся я, прислушиваясь к уже надоевшим выкрикам: «Распни его».

– Можно и покороче, – согласился Иисус. – Жертвенность возносит, стяжательство приковывает к опыту, снова и снова.

Мне тут же на ум пришло не забыть взять мзду с семьи воришки, коего осудил вчера, но обещал отпустить сегодня, благо есть такая причуда – в канун иудейского праздника миловать одного преступника.

– Неужто весь резон человеческого бытия – пчелиный труд: принес на лапках пыльцу, уложил в соту и сдох, – заметил я скептически, чем в иудейском обществе вызвал злорадный смех.

Царь Иудеев окинул взором гогочущих «подданных» и невозмутимо продолжил:

– Даже бытие Солнца имеет смысл (карму) только в том случае, когда есть что освещать и согревать, то есть давать жизнь. «Пустыня мертва и солнце в ней зло», – сказал бы философ.

Именно по этой причине звезды обзаводятся сопровождающими их небесными телами, дабы не светить попусту в ледяное ничто.

– И как же сию метафору, весьма загадочную, возможно перенести на человека, существо порочное, лживое и завистливое, – я недвусмысленно показал взглядом Иисусу на толпу, вновь проснувшуюся для своей мантры «Распни его». Мой визави сохранял поистине титаническое спокойствие:

– Не возлюбивший ближнего не познает себя как Свет, как Сын.