Салон-вагон

Туда, откуда я должна взять вот эти самые деньги, еврейские деньги, и они пойдут на дело революции, а ведь для революции это еще одним позором больше. Мой брат, набожный, озлобленный еврей, и старый, известный революционер сходятся, и когда один кричит: «Нельзя отдавать деньги христианам», другой подхватывает: «Нельзя брать от евреев». Оба говорят, что деньги пахнут, и для революционеров и социалистов Петра Николаевича и Бузулукова еврей является тем же самым, чем христианин для моего брата-фанатика. Глядит на нас.

– Поймите, милые, поймите!.. Я ехала к вам, везла эти деньги. Вот они тут, и мы поедем, и все мы евреи, и деньги наши еврейские, и они пахнут, а мы говорим: «Россия, русская революция, русский народ». А Бузулуковы?.. Господи, ведь это же мнение революции. Поймите!

Борис отвернулся. Я знаю, когда ему тяжело, он всегда отворачивается.

Тогда я говорю Эстер:

– Теперь ты за себя скажи.

– Мне нечего говорить.

– После всего рассказанного тобой? Что же остается тебе?

– Ждать.

– Чего?

Она мельком взглядывает на меня:

– Всего.

В ее глазах холод. Он чужд мне.

В пруду шевельнулись лебеди и мягко зажурчала вода. Раннее утро. В парке безлюдно, только мы одни. Я гляжу на Бориса, на Эстер, и вдруг жуткая мысль приходит: «Не буду ли я там один?»

Но я отбрасываю ее.

XII

Я говорю Эстер:

– Я не могу понять тебя.

– Тебя смутил мой вчерашний рассказ?

Я отвечаю:

– Не рассказ, а твое отношение к нему.

Она спрашивает сухо:

– А рассказ сам по себе?

– Не в нем дело, а в тебе.

При чем тут Бузулуков или Петр Николаевич? Мало ли что люди говорят? Стоит ли прислушиваться? Пусть говорит. Простая обмолвка. Меня это не трогает. Ведь я не с ними еду, а с тобой, пойми это.

Я трепетно жду ее ответа.

– Чего же ты хочешь?

– Ты знаешь, я уже тебе сказал: я хочу, чтобы все было ясно.

Она глядит куда-то в сторону:

– Для тебя это обмолвка, ты легко принимаешь, а для меня… Саша, не будем говорить об этом, не надо.

В ее голосе боль.

Я не хочу такой боли – разве грядущий день – не наш день?

XIII

Под вечер приходит Кон. Мне не о чем говорить с ним. Он сидит на моей кровати и курит беспрестанно. Я жду Эстер. Она должна сейчас прийти. Если деньги отосланы, Борис уедет завтра, потом Эстер, а за ними я. Я не хочу, чтобы Кон встретился с Эстер, но он не уходит. Когда он вошел, я сразу заметил, что это не тот Кон, которого я знал раньше. Что-то новое в нем, и это новое – злость.