Салон-вагон

Ты только погляди на Акима. И он это чувствует и он удивлен.

– Он не ты. Он может удивляться, но не ты.

Я резко отвечаю:

– Он или я – это одно и то же.

– Есть разница.

– Никакой.

Она, тихо поднимая глаз, говорит:

– Ты злой сегодня.

– Мне больно.

– А мне?

Плачет неслышно. Доносятся шаги Акима. Аким не должен: иду ему навстречу. Оглядываюсь – вздрагивают плечи Эстер… Она никогда не плакала при мне, это впервые. Еще раз оглядываюсь – как-то жалобно и беспомощно упала коса, скользнула вдоль простенького платья и свернулась.

И внезапно непонятная тревога и предчувствие чего-то темного, надвигающегося на нас, охватывают меня, но так отчетливо, так живо, что я могу ощутить их. Я почти бегом направляюсь к Акиму, словно возле него хочу убедиться в другом – существенном, нашем.

Вижу его бодрую улыбку… Глупости, ничего не изменилось.

Аким идет сейчас с визитом к своему полковнику.

– Он нам пригодится, не правда ли?

Пригодится, конечно, пригодится. Читаю записку Бориса: он не мог прийти, ему предложили работу в слободке, он ее принял.

Великолепно, тем скорее доберется до водопровода. Очень хорошо – мы подвигаемся вперед, концы разбросаны. Настанет день, и мы их свяжем.

XV

На опушке леса я и Аким ждем Бориса. Вдали горят огни рабочей слободки – скромные, неясные. Аким прилег возле широкой гостеприимной ели и рассказывает мне о своем визите к полковнику. Шелестят сухие иглы, и огонек папиросы освещает временами кусок оборванной коры. Как всегда, в лесу тихий, вкрадчивый шорох.

Безотчетно прислушиваешься к нему, безотчетно, отдаешься ему – ласковому, нежному. То он близко, то он далеко, но неизменно загадочный, всегда нездешний. Аким рассказывает:

– И говорю ему: неужели? И такую невинную рожу скорчил, что даже сам удивился. А он вновь за свое: евреев ругает. Я опять поддакиваю: оставим, мол, евреев в покое, а расскажите-ка мне лучше про нашего губернатора, очень я обожаю административные анекдоты. Ничего, поддался, три анекдота, а четвертый нам на пользу.

Вдруг опять сел на своего конька и поехал: жиды да жиды, бить их надо. Ты слушаешь?

Ухожу от тихого шороха…

– Жиды…

Стараюсь понять, о чем он говорит. Какие жиды? Молча гляжу на полупотухший огонек папиросы и вдруг, незаметно для себя, думаю: «Ведь и я жид и меня надо бить» и вздрагиваю.

– Какая чушь лезет в голову!

Аким приподнимается на локте и спрашивает:

– О чем ты бормочешь?

– Так… что-то глупое подумал.

– А ты не думай.

– Верно.