In the Mood, или незабытая мелодия

И там, в рабочем, дымящемся храме своем, голом, как каменистая пустыня, где сам навощенный паркет светился кварцевым горьким песком, ты, во влажном халате, только что из-под воды, из-под душа? – нет, из-под струй дождя, из-под хлещущего наотмашь ветра и снега, вытирая мокрое от пенья, все в соленом поту, жаркое лицо, ловя воздух ртом, задыхаясь, смеясь, и вот уже плача, и вот уже шепча и молясь, заклиная, прося, – давала нам знать, двум молоденьким курицам, двум котятам приблудным, двум пацанкам, что вознамерились посвятить себя Великой Музыке – и посвятили! добились своего! – что такое мощь трагедии и яркая боль невыносимой радости, на зуб давала нам распробовать Правду: горечь и лютость, силу и негу, снега и вьюги, и такие объятья, что сродни глубокой, в грудь, ножевой ране, сродни всему, что не вернешь.

Я не верну тебя!

Никто на свете не вернет тебя!

Даже Бог!

А что Ему возвращать тебя, ты же к Нему ушла!

Ты у Него – поющим, летящим ангелом стала!

…тьма. Горит свеча. Уже догорает. Пахнет нагаром.

Мерцают грязные, после скудного одинокого ужина, тарелки. Светится старым серебром вилка, рядом с ней молчит нож. Это не нож Ромео. Это просто старый столовый нож. Он никого не убьет. Я, знаете, не очень-то люблю мыть посуду. Иной раз оставляю в раковине: до утра. Ложусь, натягиваю простыню до подбородка, а сама горько и весело думаю: а может, утра-то не будет.

Метель бесится за окном. Метель, косматая Азучена. Метель, безумная Сантуцца над мертвым телом Туридду. Я боюсь того неотвратимого мига, когда свеча затрещит, ярко вспыхнет и сгаснет.

Но я не протягиваю руку к лампе. Я не хочу мертвого света. Я хочу света живого. Только – живого. Всегда – живого. Хочу боли. Хочу любви. Хочу правды.

Безответная на угрозы… куда ей вздумалось, летит…

…спасибо! ты у меня была…

…поздно.

Никита КОНТУКОВ

г. Подольск, Московская область

Для звуков сладких и молитв

Когда он открыл глаза, в ушах у него звенело. Колокольная музыка славы преследовала Темникова даже во сне: он выходил на сцену под треск и ливень аплодисментов и, вкусив их сладостный яд, чувствовал себя в родной стихии – лёгкий, подвижный, быстро устанавливающий контакт со зрителями.

Он был не просто музыкант, колотивший по клавишам рояля, но и артист, привыкший к импровизации, не стеснённый размерами кадра и строгостью кинематографической рамки.

Темников никогда не изводил себя на репетициях, не выплёскивался, не доходил до последней черты.