Линия жизни

Запах перегара въелся даже в аккуратно сложенные пелёночки Аришки на тумбочке, возле кроватки в которой валялась опрокинутая пепельница и на байковом одеяльце, было выжжено несколько дыр.

– Господи… я наверное сон вижу? – пробормотала Люба, держась за спинку стула, чтобы не упасть. Что здесь было? В её доме?

– Люб! – раздался голос Светы со двора. Жена старшего брата Вадьки спешила к ней по тропинке – ты приехала? Пошли Вадьку твоего забирать. Они там со Славкой на пастбище валяются. Почти голые оба, пьяные в ноль и мухи уж лицо им обгадить успели.

Вон, Головлиха по всей деревне разнесла, а я быстрей сюда. Как чуяла, что приехать ты должна. Пошли быстрей!

Света схватила Любу за руку и они побежали.

– Свет, что происходит, а? Скажи, чего ему не хватает? – Люба еле поспевала за шустрой Светой, которая была к тому же на четвёртом месяце беременности. Старшему Витюшке было десять, дочке Ксюше год, теперь вот третьим беременна. Когда только они с Васькой своим успевают всё!

– Люб, я сама с семьёй Прудниковых не в ладах.

Все они себе на уме, сплетничать только хорошо научились. А у самих рыло в пуху. Вадька так вообще у них самый залюбленный. Мать его чуть ли не в зубах таскает до сих пор, как же – последушка. Самый любимый. Это ты ничего не слышишь, и не видишь. А за спиной страсти кипят.

– Ну что мне делать тогда, а? Разводиться? Я же люблю его! – в отчаянии крикнула Люба и остановившись, разревелась. К матери вернуться и братьёв опять обстирывать или терпеть пьянство и гулянки мужа? Может всё же образумится?

– Не выйдет у вас с Вадькой ничего, вот мой сказ тебе.

Ты можешь хоть любить его, хоть пятки ему целовать. Но он не изменится никогда. Страшный гордец, себялюб и гуляка. Кровь-то цыганская, не знала? Свекровка то наша в детском доме воспитывалась. Отец её чистокровный цыган, она сама как-то своим детям рассказывала. Вот и думай, хватит ли у тебя здоровья и сил, ждать, надеяться и верить или Аринку в охапку и бежать от него – Света вытерла платком взмокший лоб. Сентябрь стоял ещё жарким, да и беременность вызывала то жар, то холод.

Люба ничего не ответила. Представшая перед ней картина вызвала страшное чувство брезгливости и стыда за своего непутёвого мужа. Дома она его отмыла в железном тазу, нагрев побольше воды. Вычесала его кудрявую голову от репейника, побрила. Быстренько сварила лёгкий бульон, накормила. Терпеливо ждала, подставив эмалированный тазик, пока Вадьку выворачивало наизнанку.