Мой любимый глюк

Но потом до него явно дошло, и он опустил глаза, уставившись на простыню, которая явно показывала, насколько я ему небезразлична.

Потом этот несносный мужчина усмехнулся, и развел руками.

Я же сглотнула и стояла у зеркала как полная дура.

Божежмой! Я и небезразлична такому вот красавцу. Высокородному. Это я помнила из прокрученного быстрее молнии в моем сознании кинофильма.

Однако.

Эта мысль была настолько непривычна мне, привычной как раз к обратной реакции местных мужиков.

“Верста коломенская” и “белобрысая Элли” до сих пор иной раз звучали у меня в ушах.

Такие вот детские, подростковые воспоминания активировались

А уж как я была востребована у местных мужчин…  Ну, об этом я еще раньше говорила.

Растерянная, я наконец сказала, очередной раз сглотнув:

– А…вы точно уверены, что я эта, ваша эльфийка?

Уши-то у меня обычные, совершенно.

Глюк посерьезнел, но глаза его, эти изумрудные, реально нездешние очи, смеялись, посмотрел на меня и сказал:

– Совершенно, сиятельная. Уши тут не играют никакой роли.

Кровь, вот что важно. Да я и нашел вас исключительно благодаря ей.

Я молчала, растерянная, подавленная вдруг свалившимися с неба новостями.

Да, Зоя.

Просто нет слов. Я – и вдруг эльфийка?! Да не какая-то там, из книжек. А самая что ни на есть настоящая.

Хоть и без ушей.

Вот дались мне эти уши!

Но я в очередной раз пристала к глюку:

– Н-но… Но как же это, без ушей, и эльфийка?

Тут мужчина моих ночных мечтаний прыснул, вот прямо как мальчишка и, подобрав ноги под себя, сел на больничной кровати в позе лотоса.

Я видела, что этот невозможный красавец едва сдерживается от хохота.

– А что смешного я сказала? – обиженно произнесла я и сложила руки на груди.

– А и хорошо, что все так сложилось. По крайней мере, я хоть перестала непрерывно краснеть, – тут же пронеслась мысль. Да и глюк, судя по всему, пришел в адекватное состояние. Простыня-то уже не стоит колом, – тут уж усмехнулась и я.

– Простите, сиятельная, – повинился мужчина, хотя в тоне его я не чувствовала этого вот извинения.

Глаза его все также искрились от едва сдерживаемой улыбки. И не только от улыбки. Я чувствовала, что он, этот пришелец, не побоюсь этого слова, из другого мира, сам растерян.

И я понимала его. Понимала, как никто другой. Потому что и сама не раз скрывала за смехом и неожиданной шуткой свою растерянность. Неловскость или нежелание говорить о такой-то теме.

Мы оба, я чувствовала, ощущали себя неловко.