На небесах ещё светло… Постскриптум

Свержение Перуна

Всходило солнце, грозное и злое,

и отгоняло полчища врагов.

И освещало капище – земное

пристанище уродливых богов.

Жрецы держали цепкими руками

кровавых безголовых петухов.

И жертвенник – огромный плоский камень —

дымился смрадом жжёных потрохов.

Сюда спешили всадники и лодки,

ползли калеки ради утешений.

А ночью псы друг другу рвали глотки

из-за остатков жертвоприношений.

Секирой вырубленный, деревоогромный,

тот истукан, кого боялись русы,

стоял Перун – бог молнии и грома,

сереброглавый и золотоусый.

Ногою твёрдой попирая камень

и выпучив невидящий зрачок,

держал, зажатый грубыми руками,

небесных молний скомканный пучок.

То не шумят деревья вешней веткой,

то не звенят весёлые ручьи:

то палками о медные тарелки

бьют, возглашая новость, бирючи.

Они сзывали на реку Почайну…

И неизвестность предвещала страх.

Мужчины хмурились.

И женщины молчали.

И плакали младенцы на руках.

И в ужасе застыли…

Словно режут

брат брата на предательском пиру:

с горы катился бог и громовержец —

огромный и чудовищный Перун.

И люди плакали, закрыв лицо руками.

Стояли в страхе, белые как мел…

Но молнии над ними не сверкали.

Небесный гром над ними не гремел.

«В поле сыч сычет…»

В поле сыч сычет.

Мать дитя кличет.

Древо лист ронит.

А старик стонет.

Да воды просит.

На земле осень.

На земле вечер.

В небесах вечность.

Мать дитя кличет.

В поле сыч сычет.

«Я накликаю беду …»

Я накликаю беду —

упаду на север:

головою в лебеду,

а ногами в клевер.

Кровью землю орошу,

диким зверем взвою,

сердце в небо отпущу,

а любовь зарою.

Поднимусь средь бела дня

цветом иван-чая…

Что-то здорово меня

от ветров качает.

«Поклонюсь до земли…»

Поклонюсь до земли.

Помолюсь на восход.

Вы на запад пошли —

я пошёл на восток.

Будет речь простодушней,

и кровь горячей.

Будет сумка пастушья

на костлявом плече.

От села до села

не достану рукой.

И сухая стрела

пропоёт надо мной.

«Обжигаясь торопливо…»

Обжигаясь торопливо,

слёзы чёрные лила:

из кладбищенской крапивы

ты рубахи мне плела.

Из реки тянула тину.

Созывала вороньё.

На трёх водах кипятила

приворотное питьё.

Поднялась заря-полымя.

Разыгрался ветер-вой…

Проросла судьба полынью —

самой горькою травой.